Страница 20 из 61
— Представь себе, ради этого можно и потерпеть муки ущемленной гордости! — раздраженно огрызнулся Тимофей.
От него самого дома всегда требовали результатов. Отец Тимофея, Никита Ефимович, служивший главным бухгалтером на химическом заводе, любил повторять: «Если нет результата, то, считай, ничего и не делал, а так, прохлаждался». Поэтому Тимофей, с самого детства не знавший снисхождения, не понимал, зачем проявлять его к другим, когда главное — достигнуть цели.
Лена резко остановилась, от чего Тимофей едва не натолкнулся на нее.
— Что ты хочешь этим сказать? — тихо, но жестко спросила она.
— А то и хочу, что дружеские связи с известным профессором и практикующим хирургом составят мне прекрасную протекцию в будущем. Я же для нас с тобой стараюсь, дуреха! — Его тон слегка потеплел. — Или ты хочешь двадцать лет ютиться в комнатке в общежитии? Моя жена, Елена Андреевна, достойна только самого лучшего. А мне, — тут он сделал паузу, — для того, чтобы успешно оперировать, необходим налаженный надежный и комфортный быт. Только так я смогу принести пользу обществу. — Он взял Лену за руку и поднес ее к своим губам.
— Все это некрасиво, как-то по-мещански, — скривилась Елена.
— Это не мещанство, а здоровый прагматизм. А ты, дорогая, все еще пребываешь в плену детского идеализма. Но ничего, женщинам это даже идет. — Он притянул к себе девушку и поцеловал в щеку.
Впервые за весь год ухаживаний ей не понравился этот знак внимания Тимофея.
— Ну что, я прощен? Идем сегодня на танцы в Летний сад? — заискивающе спросил он.
Лена чуть помолчала, глядя в сторону. Звонок уже прозвенел, и дверь в ее аудиторию вот-вот должна была закрыться.
— Нет, прости. Сегодня я нужна родителям, — соврала она.
Она слегка оттолкнула его с дороги и забежала в аудиторию, стараясь успеть до того, как он начнет ее уговаривать.
— Тогда завтра? — успел крикнуть он ей вслед, но ответа так и не получил.
* * *
Комната в общежитии Васильева ничем не отличалась от сотен других таких же. Небольшая, прямоугольной формы, она вмещала в себя только все самое необходимое для жизни молодого специалиста. Кровать, стул и стол с книжной полкой над ним. Да компактный шкаф для одежды. Казалось бы, что еще может уместиться в этом помещении? Но комната пропавшего портного изрядно удивила. Окно от посторонних глаз закрывал простой белесый тюль с замысловатым цветочным узором. Кровать была аккуратно застелена тканой дорожкой, какие Плотников видел в детстве.
Над кроватью висели репродукции картин. Плотников приблизился, чтобы как следует их рассмотреть. Сбоку на карточке было подписано название картины и музея, где она хранилась. Подборка была разнообразной, не отличавшейся какой-то пристрастностью к эпохе или стилю. Тут была и «Мадонна Литта» Леонардо, и «Последний день Помпеи» Брюллова, и портрет крестьянской девочки авторства Бурлюка. Дальше шли пейзажи, которые Плотников разглядывать уже не стал.
Книжных полок у Васильева было несколько. И почти все заставлены профессиональной литературой, связанной с деятельностью Васильева. Книги по конструированию одежды стояли рядом с теми, что рассказывали об истории костюма. А еще две полки были заполнены папками, в которых Васильев скрупулезно делал коллажи из журнальных иллюстраций и собственных рисунков. Там были детали одежды, быта, целые жанровые зарисовки.
— Во дает! — восхитился Михалюк. — Талантище! А это у него откуда?
Он потянулся к стопке журналов с иностранными названиями. Разрисованные цветные обложки обещали их обладательницам точеные фигуры и броские наряды.
— Хороший вопрос, Стас, — похвалил Плотников. — Нужно вплотную заняться разработкой знакомых этого нашего пропавшего.
— Андрей Геннадьевич, — встал с корточек Миролюбов, — смотрите, что нашел. — Он открыл амбарную книгу. — Скрупулезный человек этот Васильев. Все свои траты записывал. Приход, расход…
— Это правильно, — похвалил Михалюк. — Валька моя тоже так делает.
— Тут вот от четвертого июня запись о покупке билета на автобус, но куда — не написано.
— Тогда стоит узнать обо всех рейсах, которые были совершены двадцать пятого или на следующий день. Поспрашивайте пассажиров. Наверняка есть те, кто регулярно ездит в город и обратно. Кто-то наверняка его видел, — отдал распоряжение Плотников.
Когда с обыском было покончено, группа вышла в коридор. Затворив за собой дверь, Миролюбов опечатал квартиру. Местные с любопытством и опаской поглядывали на пломбу. Очень уж необычно она смотрелась в коридоре общежития.
* * *
Комната была просторной и чистой. В центре, под абажуром, стоял стол, накрытый вязаной скатертью. В хрустальной вазочке лежало печенье. В цветастой кружке дымился чай.
Высокая женщина с красивыми темными волосами, небрежно убранными в пучок, сидела с прямой спиной и внимательно наблюдала за Базилем.
— Дыру во мне протрешь зенками, Алевтина, — беззлобно, но с явным раздражением сказал он.
— С тебя все как с гуся вода, — мрачно сказала женщина. — Приходишь, когда захочешь, пропадаешь на несколько недель, потом снова появляешься. Надоело! Базиль, я семью хочу! — негромко, но твердо сказала она.
— Мне уже поздно семью заводить. — Он посмотрел на нее. — Да и тебе, пожалуй. Бабий век короток.
— А если не поздно? — с робкой надеждой спросила она.
— Не дури, — спокойно, но строго ответил он.
Он встал из-за стола и взял портфель, до этого стоявший у стены в коридоре.
— Вот, — сунул он сверток, замотанный в газету, — пусть у тебя полежит. Спрячь его, чтобы на глаза не попадался. Я за ним через недельку приду.
— И снова таинственный сверток, — мрачно проговорила Алевтина, но брать его не торопилась.
— Говорю же, не дури. — Он посмотрел на нее тяжелым взглядом. — Разбегаться нам резона нет никакого. Ты баба хоть и видная, но товар давно лежалый. Я человек занятой и тоже уже не мальчик искать спутницу жизни. Поэтому заканчивай эту свою блажь и слушай меня внимательно.
Женщина вздрогнула, когда он сунул сверток почти ей под нос.
— Спрячь так, чтобы глаза не мозолил. На антресоли убери и тряпками заложи. Поняла?
— Поняла. — Она кивнула и поднялась с места.
— Если кто придет спрашивать обо мне, говори, что не знаешь такого, — продолжал он.
— Как всегда, — невесело усмехнулась она.
— Кто бы ни спрашивал, ты меня не знаешь, — заключил Базиль.