Друг

— Дротиками долю отдадим, — решился аглид. Уши резать ему не хотелось. Опять же неизвестно, что скажет каид на такое доказательство. Почему-то Мунатас был уверен, каид может предположить, что это женские уши. А так продемонстрирует взятое трофейное оружие, косвенно показывающее численность противника, да заодно формальную долю с добычи отдаст каиду. По-честному он с ним делиться не станет после его последней выходки из-за коня.

Мустафа кивнул и повернулся идти по своим арифским делам, но аглид остановил его:

— Мустафа! Хорошо, что ты не продал своего коня! Добрый у тебя конь!

Мустафа расплылся в щербатой улыбке. Он был рад, что аглид не таит на него обиды за отказ продавать коня каиду. Мустафа же понимал, из-за кого они посланы шариться по нищим пустынным стоянкам, и чувствовал напряжение в отношениях со своим аглидом.

Для этого Мунатас и сказал свои слова. Что там с конём ещё поглядим, а терять доверительные отношения со своим десятником аглиду негоже.

Отряд Мунатаса потерял в ночном сражении дюжину бойцов убитыми и тяжело ранеными. Лёгкие раны никто не считал, если воины оставались «в строю». Причём в основном потери пришлись на подчинённые рода. Естественно, настоящих «кормящихся с кончика копья» среди них не было — родовое ополчение. Такой расклад доставлял Мунатасу тихое удовлетворение.

Такой наглости зеннеты от реграга не ожидали. Они выли со стен касара, но поделать ничего с реграга не могли. Их было слишком мало. Точнее, слишком мало среди них было воинов. Полагая, что отбились, они вернули свои стада к касару. У Себу был ручей, подпитывающий растительность оазиса. Даже кони вернулись. С табуном разобрался Мушкила.

Как только увидел табун, он всем видом стал показывать Мустафе, чтобы тот слазил. Тот смекнул, что верховодить в табунах Мушкила уже умеет, ночной бой тому примером, и пересел на заводную кобылу. Всех коней им не переловить, а вот табун с кобылами вполне. Мушкила, гарцуя, побежал захватывать власть в табуне. Вожак табуна встретил конкурента, как полагается, но четыре раза, извалявшись в пыли, был с позором изгнан. Это, конечно, не означало беспрекословного подчинения табуна, кобылы подчинятся не всякому агрессору, требовалось время, но и разбегаться не стали. Мушкила, изгнав вожака, не стал утверждаться и занялся другими делами. Чем вызвал недоумение и лёгкие пересуды в лошадином гареме. Так и слышалось в спину: «Э-э, мужчина!».

Мушкила же сгонял отары овец, отчего реграга только одобрительно и радостно кричали. Не то чтобы Мушкиле хотелось побыть пастушьей овчаркой, но опыт ночного сражения помог развалить ещё несколько камушков, и ему пришло понимание, что сжигать военную добычу — это очень и очень плохо. Мушкиле было немножечко стыдно, и он возмещал урон, зная, что двуногие очень ценят этих тупых шерстяных созданий. При этом Мушкила осознавал схожесть своих действий с загонной охотой, но охота была не на хищников, а, наоборот, на травоядных.

«Может, я становлюсь хищником?» — решил Мушкила.