Страница 54 из 144
Полковник Тимур Кривошеенко, старший оперуполномоченный по особо важным делам из УУР МВД УССР, был как раз родом из Ровенской области и, однажды приехав в отчий дом, выпал в осадок, увидев, во что копатели превращают леса. Пробил спецоперацию, одобренную на уровне республики, но она, как следовало ожидать, начала буксовать из-за противодействия районных и областных властей, особенно местной милиции. Подключили УБХСС, но опера в горрайорганах просто саботировали приказы собирать информацию о коррупции начальников райотделов, справедливо полагая, что выступление против чёрных старателей обернётся тем, что милиционеров самих закопают в размытых водой ямах.
Требовалась тяжёлая артиллерия, кому пофиг авторитеты типа начальника РОВД или УВД области.
Ночью обе «буханки» при свете фар въехали в деревеньку, не доезжая райцентра, у приметного колодца свернули направо, как и было договорено, там упёрлись в тупик. Залаяли собаки, из калитки вышел мужчина в штатском.
— Выходите, хлопцы! Банька протоплена, ужин на столе, всё готово. Жду вас с вечера.
Как настоящий опер, полковник не очень походил на милиционера и вообще на человека в погонах. Скорее — на украинского мужичка средних лет себе на уме. Отпустил совершенно нестроевую щетину.
Московские вышли, начали знакомиться, пожимали руки. Группа прикрытия Семёнова была полностью отстранена, руководство ГУУР МВД СССР сочло действия её членов недостаточно профессиональными, что привело к убийству Кваши и ранению Громова. Их заменили другими, итого 8 человек, включив в состав оперов УБХСС.
Банька с дороги зашли на «ура». Кривошеенко умел парить, заготовил и замочил заранее веники — берёзовые и берёзово-дубовые, накидал трав, охладил квас. Когда вышли и сели за длинный стол, извлёк три бутылки водки.
— Угощайтесь, хлопцы! За встречу.
Выпили, закусили.
— Ты один живёшь в таком здоровом доме? — спросил Громов.
— Не живу! — смуглое лицо хозяина погрустнело. — Татка и мамка померли, брат с жинкой живут во Львове. Хозяйства нет, скот и птицу раздали. Соседи приглядывают за Шариком, он слишком деревенский пёс, чтоб в город брать. Да и старый уже. С братом наезжаем сюда, то он, то я, но чаще — никто. Вымирает деревня, половина оставшихся — старики. Кто помоложе, всё в город норовят, лишь паспорта получили. Модное слово — урбанизация.
— Так везде, — подтвердил Громов.
Местный колхоз называется миллионером, потому что у него больше миллиона долгов, продолжил Кривошеенко. Земли вроде много, но заболоченная, мелиорация разворачивается куда медленнее, чем в БССР, оттого урожай невелик, зарплаты мизерные. И тут подоспел бурштын (янтарь). Самые неразворотливые, кто не сбежал, подались в копатели. Все 51-е «газоны», что были в колхозе, даже разобранные до голых остовов, срочно оживили, доставая запчасти всеми правдами и неправдами, их оказалось на ходу аж 4 штуки. Далее предприимчивые товарищи военные из частей, что стоят в Ровенской области, срочно списали и передали в качестве шефской помощи в колхоз мощные водяные помпы. Образовались бригады по 6–8 человек, двое в кабине, остальные в кузове вокруг помпы и сварного бака с водой, так едут к месту раскопок. Янтарь, конечно, залегает не везде, но научились определять перспективные места, обычно чуть выше болот и заросшие лесом.
— ГАЗ-51 всюду проходит? — засомневался опер Тофик Мамедов, азербайджанец.
— Если застревает — один за рулём, остальные толкают, подкладывают ветки под задние колёса, — пожал плечами полковник. — Тем более если рядом нет речки или болотца, ехать приходится несколько раз — за водой. В общем, струя срывает дёрн, размывает грунт на метр и даже на полтора, если не ошиблись с местом — выносит куски янтаря. Большая его часть идёт в отход, это такие тёмные непрозрачные куски, где в смоле слишком много мусора. Нужны элементы, чистые как слеза. А ещё с древними насекомыми или какими иными включениями, ценными для ювелиров. Старший группы, если день удачный, даёт остальным по 20 рублей. То есть, товарищи, за 4 выхода копатели получают месячную колхозную зарплату. Старший везёт добычу скупщику, куда она уходит дальше, мы не знаем. По слухам, часть в Турцию, часть в Польшу и дальше в Европу, но это лишь догадки. Вот и выясним. Вы пейте, отдыхайте. Потом в парную второй раз зайдём. Завтра раньше обеда выдвигаться не придётся.
Утром точно не пришлось. Пропели и первые, и остальные петухи, пробудив слегка выпивших и отъевшихся мужчин буквально на миг, после чего они проспали часов до десяти. Леонид выбрался до ветру в дощатый нужник на краю участка. День выдался без дождя, солнечный. Доносились умиротворяющие сельские звуки, где-то промычала корова или хрюкнула свинья, гавкнула собака, жизнь в деревне пока не застыла. Старый Шарик подбежал, обнюхал штаны и удалился, признав в человеке допущенного хозяином на священную охраняемую собакой землю.
Завтракали картошкой с поджаренными салом и луком, в крынке Тимур принёс простоквашу, свежего молока не добыл.
— Товарищ Аллах не зап-прещает есть сало? — ввернул неугомонный Айварс.
— Товарищ Аллах вообще очень снисходителен к соблюдению запретов во время похода, к тому же наш украинский друг объяснил, что это — баранье сало, — азербайджанец подмигнул полковнику, ничего подобного не говорившему. — Мы верим, но мы не фанатики. А как ты представляешь, во время отчётно-выборного партсобрания я смотрю на часы, потом заявляю президиуму, что, пардон мол, пришло время намаза, расстилаю коврик и отбиваю поклоны, пропуская голосование?
Латыш сник, убедившись, что в команде нашёлся человек, способный отплатить той же монетой.
— Непривычный он к восточным людям, — объяснил Леонид. — Это у нас в Белоруссии в основном — белорусы и русские, немного евреев, в основном все похожи. В Киеве украинцы и русские. А вот Москва смешала в кучу карьеристов любого рода-племени, и не все научились общаться. Айварс, что нельзя говорить при уроженце национальной республики, где старшее поколение исповедовало ислам, чтоб не ранить чувства коллеги? А то он поранит твои чувства длинным кривым кинжалом.
— Ну и что нельзя?
— Сам не знаю, — соврал Воронов, который в прошлой жизни достаточно много времени провёл на Востоке. — Поэтому и не ляпаю языком, не подумав. Ладно, Тофик, он — наш, простит и поймёт. Но если всех нас до единого вырежут где-нибудь в Туркмении за то, что какой-то прибалтийский гяур ляпнул глупость, для местных несносную, я очень обижусь — даже мёртвый.