Страница 36 из 144
— Какая разница? — ответил Громов. — Мы предъявляем обвинение и спрашиваем — признаёт ли себя человек виновным, только когда доказательств достаточно, и признание не имеет решающего значения. Как и вашем деле. Я, например, предпочитаю, чтоб обвиняемый выворачивался, пытался уйти от уголовного преследования. Заранее исключаются любые пути уклониться от ответственности. А если в материалах дела болтается одно признание, едва подкреплённое соплями, то обвинение запросто рассыплется в суде. Подсудимый, науськанный адвокатом, заявляет: не виновен, признание выбито пытками и угрозами, у меня алиби. Наши суды, конечно, обычно не идут на полностью оправдательные приговоры, могут исключить что-то из обвинения. Но когда не видят вины подчистую, меняют меру пресечения и кидают дело на доследование, чтоб уж следователь прокуратуры или МВД сам его прекратил. В военных трибуналах иначе, но там уровень контроля и законности выше, чем на гражданке.
Понятно, что ради Жавнеровича Громов столь длинную лекцию не читал бы, речь адресовалась Ловкнису и Воронову.
Вздохнув тягостно, будто отдаёт распоряжение о выборе цвета краски на собственную могильную оградку, Пастревич поднял телефонную трубку.
— Никодимович! Добрый день. Точнее — недобрый. У вас одно расстрельное дело есть. В порядке надзора. Уже рассмотрели? Как оперативно, хвалю. Вот что, к исполнению не обращайте. Будет постановление о возобновлении производства по вновь открывшимся обстоятельствам. Каким? Мой самый звёздный следователь начудил. Да, вплоть до освобождения осуждённого, но вперёд забегать пока не будем. Спасибо! — он положил трубку. — Товарищи, я сам подпишу постановление о возобновлении производства. Привлеку кого-то из города или области, кто с Жавнеровичем не знаком и не заинтересован ни вытащить его, ни утопить. Чтоб объективно оценил. Сам изучу. Проверка проверкой, но от имени прокуратуры Белоруссии и всей нашей правоохранительной системы выражаю вам благодарность за указание на недостатки, которые, к сожалению, мы не выявили своевременно своими силами.
Он словно репетировал самооправдательную речь на коллегии Прокуратуры СССР, но закончить не дали милиционеры, вызванные для сопровождения Жавнеровича. Жабу знали все, и вести его под локоть, шаркающего спадающими ботинками без шнурков, им было странно.
— Выделить машину, чтоб отвезла на вокзал? — продолжал подлизываться прокурор, от «вы уверены, что у вас достаточно полномочий» не осталось и тени. Переобулся в прыжке.
— Спасибо. Поезд в одиннадцать вечера, скоротаем время.
Ловкнис сдал прокурору дело Жавнеровича о незаконном задержании. Можно быть уверенными, Пастревич размотает его на совесть, изо всех сил дистанцируясь от «звёздного» следователя, у которого «не хапае адукацыи». Каковы же остальные, беззвёздные? Скорее всего, обычные пахари уголовно-процессуального производства, не имеющие наглости карабкаться вверх по трупам.
Они сели на поезд, отходивший в 19−00 и прибывавший в Москву чрезвычайно рано — в шесть утра. Громов специально ввёл Пастревича в заблуждение относительно времени отъезда, не то чтобы конкретно подозревал, что чиновник подготовит провокацию, но мало ли…
Проводница разбудила в четыре утра, напугав, что скоро запрёт туалеты перед московской санитарной зоной. Пожалуй, это был единственный дискомфорт на финальном этапе, тем более хитрый Айварс тишком показал копию ключика от туалетов — на случай, если совсем припрёт.
Частые командировки развивают многосторонние навыки.