Страница 51 из 80
И далее Государь, отринув правду, взахлёб живописал подвиги и самоотвержение супруги в двадцатилетней войне со Швецией и о спасении якобы ею русского войска на берегах Прута. «Того ради, — говорилось в манифесте, — данною нам от Бога самовластию за такие супруги нашей труды решились мы короновать её Императорским венцом».
Седьмого мая 1724 года над землей московской плыл праздничный колокольный звон. То по обычаю предков в Кремле Пётр короновал свою Катеньку. Народ широко открыл рты, когда увидал богатейшую робу Императрицы из штофной материи с великолепным золотым шитьем. Коронационную мантию для царицы за безумные деньги изготовили в Париже из золотого штофа. Да и чего их, деньги, жалеть? Чай, не в гроб Петру Алексеевичу их с собой брать.
Впрочем, узнай тогда Государь некоторые подробности амурных приключений своей возлюбленной, так, может, и не столь щедрым был бы? Но он сведает о них лишь тогда, когда самому жить останется слишком мало. Даже царское величие не служит порукой женской верности. А что касается аграфа за стежки, из-за которой разгорелся весь сыр-бор, так он красовался на коронационном платье Императрицы. И его хорошо видно на старинной гравюре.
Что стало с Рокентином? По закону он мог бы, как человек звания благородного, претендовать на смерть легкую — отрублением головы. Но суд приговорил его как колдуна к сожжению на костре. Уж очень огорчил сей злодей Государя нахальными угрозами насчет небесной сферы. Государь конечно не поверил, а в душе все ж некоторые сомнения оставались: а вдруг и впрямь рухнет? Но Бог миловал, все обошлось.
И все же правы остались те, кто утверждал: Рокентин знается с нечистой силой. Толпы народа, жаждавшие собственными очами зреть справедливый акт правосудия, уже приперлись на Троицкую площадь. И вот когда под позорным столбом палач сложил костер и добавил в необходимой пропорции, проверенной практикой, серы — чтоб гнусным в ноздрю шибало, вдруг в ясном небе показался в форме яйца странный предмет. Тот предмет остановился над площадью, как раз против солнца, чтоб разглядеть его нехорошую сущность было нельзя.
Рокентин, уже привязанный к столбу, стал творить молитву. Все сразу же поняли: молитва сия дьявольская. Глупые людишки, давя друг друга, начали разбегаться. Умные же советовали Государю казнь отменить, дабы с посланником ада рук не пачкать, а сослать его или в рудники, или — что ещё страшней — в латинские окаянные страны.
Пока Государь размышлял, небо от видения расчистилось. Государь махнул платочком, палач зажёг дровишки. Они оказались сухими, и Рокентин, поначалу оравший нечеловеческим голосом, вскоре наглотался дыму и сгорел быстро.
Но бриллианты, видать, и впрямь обладают дьявольской силой. Пробегут годы, и застежка Рокентина вновь окажется в центре событий трагических. И события эти повлияют даже на ход российской истории. Об этом вам ещё предстоит узнать из нашей книги.
ПРОЩАЛЬНЫЙ ПОЦЕЛУЙ
Екатерина Великая, оперевшись полными округлыми локтями на широкий подоконник, глядела в серую муть октябрьского дня 1768 года, на темную, ставшую тяжёлой и тягучей воду Невы. Нагоняя дрему, княгиня Дашкова, ближайшая подруга Государыни, которой ещё предстояло стать директором Петербургской Академии наук, зачитывала смету расходов.
— Жалованье годовое двум секретарям по девятьсот рублёв, четыре сторожа для топки и уборки здания, казначей — семьсот пятьдесят рублёв на всех, двум переводчикам по четыреста пятьдесят, шесть сотен на дрова, бумагу, чернила и книги. — Дашкова разгладила лист бумаги, близоруко поднесла его к глазам. — Среди мелких расходов — на пять рублёв спирту для двух голов мёртвых…
У Екатерины сразу же отлетела сонливость, она повернула голову к Дашковой:
— Какие ещё «головы мёртвые»?
— Не ведаю того. Государыня. Тут написано так. В кунсткамере…
— Прикажи, чтоб сюда подняли.
…Вскоре служители поставили перед Государыней две большие банки. В них находились человеческие головы — мужская и дивной красоты женская.
Екатерина удивилась:
— Как замечательно сохранились! Но кому они принадлежали?
Дашкова выкатила и без того громадные голубые глазищи:
— То мне неведомо. Надо спросить академика Штелина. Похоже, хранятся со времен Петра Алексеевича, тот любил курьёзы. Штелин же как раз закончил свое «Полное собрание анекдотов о Петре Великом». Может, знает?
Превратности судьбы
Пока снарядили лакеев для поиска и доставки старенького искусствоведа и гравера, собирателя исторических сведений Штелина, Государыня с любопытством и некоторым страхом разглядывала мёртвые головы:
— Я просто поражаюсь, до чего хорошо они сохранились! И обратите внимание, Екатерина Романовна, какие красивые лица. А ведь некогда жили, улыбались, любили…
Дашкова задумчиво сказала:
— Наверняка с этими персонами связана какая-то страшная история.
— Я тоже так думаю, — согласилась Императрица. — Как жаль будет, ежели мы в сию тайну не проникнем.
Наконец, белым фуляром утирая круглое, доброе лицо, появился запыхавшийся Штелин. Едва взглянув на сосуды, сразу же сказал:
— Зрите сюда. Государыня! На основании банок гравировка: для женской головы — «Марта 14, года 1719», а для мужской — «Ноября 16, года 1724». Сии головы принадлежали, быть может, самым красивым и знаменитым людям эпохи Петра Великого. Оба поначалу были обласканы судьбой, и оба кончили на эшафоте.
Государыня нетерпеливо спросила:
— Яков Яковлевич, не томите: так кто они? И почему всё-таки в Петровской кунсткамере?
— О, милостивая Государыня, сей разговор вельми долгий.
— Мы готовы слушать! Сейчас нам принесут вино и фрукты, а мы уже превратились в само внимание.
Собрание уродов
Екатерина Великая удобно устроилась на бархатной козетке, с очаровательной простотой усадив рядом с собой Дашкову. Штелину лакей подал глубокое кресло. Тот, смакуя рубиновый шатолафит, неторопливо начал:
— Пётр Великий, всячески ратуя о развитии наук в России, в январе тысяча семьсот двадцать четвертого года подписал указ об образовании Академии. По ходатайству Блюментроста, будущего президента её и лейб-медикуса, отпустил денег на ежегодное содержание оной без малого двадцать пять тысяч.