Страница 122 из 130
Мэй замерла неподалёку, непривычно настороженная и взъерошенная, но, увидев моё вопросительное выражение лица, осторожно кивнула. В комнате всего было человек пятнадцать – тоже мне, грозные заговорщики!
Похоже, долгая медитация прогнала страх, и больше всего на свете мне хотелось просто встать и уйти отсюда прочь. Но кто теперь отпустит, если я знаю в лицо тех, кто бросил вызов самому императору?
С удивлением я заметила среди малознакомых мне учеников Аишу из моей команды: кареглазая, высокая и темноволосая девчонка замерла, изучая меня с напряжением. Её дар воздуха слабее моего огня, и я думала, стихийная магия нас роднит. Но теперь я поняла, что её скрытность была не из-за характера и тяги к боевым искусствам, а из-за участия в заговоре…
Третьим знакомым лицом стал Равенс, бросивший в меня едкий взгляд. Неудивительно, этот рыжий гад всегда искал, как и где применить свою хитрость, а то и подлость.
Но совсем жутким было увидеть Иллиана ди Вара – учителя, мудрейшего наставника по глубоким медитациям, едва ли не проводника к самому Скадо! Высокий и хмурый, как всегда во всём ослепительно-белом, он стоял у стены и смотрел на меня непроницаемым взглядом. Свет касался его одежды, но не его лица – будто он всё ещё был в тени.
Действительно, настоящий «Удав» – гипнотизирует жертвы, подкрадываясь ближе. Перед занятиями с ним многие шутили, что его молчание может продолжаться вечность, а теперь… Он вступил в ряды заговорщиков? Хочет посоперничать с самим Сиркхом за благословение Скадо? Думает, что возвысился так же? Однако Иллиан не внушал и десятой доли того трепета, который мне внушил император.
Я напряглась, сжимая пальцы на коленях и отчего-то боясь смотреть на мужчину в центре стола. А если я ошибаюсь? Если это просто странный совет по дисциплине и обряд посвящения в старшие ученики?
Но тогда почему Аиша отвела взгляд, а Равенс не улыбнулся своей привычной язвительной ухмылкой, а смотрел, как хищник на мышь, загнанную в угол?
– Ешь, – сказал бородатый и слегка кивнул на еду. Но нет, даже голодная, я не могла заставить себя прикоснуться к этой пище – всё вокруг казалось неправильным. – Ты выглядишь удивлённой. Разве не ты сама просила богов указать тебе путь?
Я не успела ответить. Иллиан медленно заговорил своим низким, пробирающим голосом, от которого хотелось поёжиться:
– Кейсара ди Мори. Мы знали, что ты рано или поздно услышишь зов. Этот мир разрушается. Снаружи ты видишь империю, но внутри – мы видим её крушение. Император безумен, и его нужно остановить, иначе эта его война, что длится уже двадцать лет, никогда не закончится.
Он говорил спокойно, без фанатизма. Но каждое слово звучало как удар молота по внутренним устоям. Мир трещал, и я не знала, на какой стороне стою.
– Вы… вы убили Кьестена, – выдохнула я.
– Нет, – ответил бородатый, и в его голосе прозвучала усталость. – Его убил сам Покровитель.
Я снова почувствовала, как тело обмякает. Слишком быстро всё происходит. Слишком быстро тот спасительный покой, которому меня учил Удав, превращается в безумный хаос, разрушая всё, на что я пыталась опереться.
А снаружи – где-то там – всё ещё стоит храм. И, может быть, кто-то из Четырёх богов смотрит на меня.
А может, нет.
– И что вы хотите от меня? – Голос предательски сорвался на высокие ноты.
– На суде будет голосование о твоей судьбе. Тебя обвиняют в убийстве одного из самых влиятельных дарханов Сеттеръянга, Кьестена де Торна. И ты была последней, кого видели рядом, а на погибшем – следы пламени, которое ты так и не научилась контролировать. Даже если скажешь, что это было непреднамеренно, ты не избежишь кары.
– Но я не убивала! Это сделали вы, – бросила я отчаянный обвиняющий взгляд на бородатого мужчину. – И если дарханы хоть что-то смыслят в чувствах, они проверят и убедятся, что я не лгу.
Он усмехнулся:
– Дарханы проголосуют. И прости, но ты даже не представляешь, сколько из них уже сделали верный выбор и готовы остановить безумца любой ценой. Твоя жизнь сейчас в наших руках, Кейсара ди Мори. Нас куда больше, чем тебе кажется.
– Вы требуете стать одной из вас?
Я чувствовала себя не за столом, а на острие ножа, и чем дольше сопротивлялась, тем глубже он врезался в грудь.
– Мы хотим, чтобы ты выжила, и готовы тебе помочь, – повторил он. – Но выживание, Кейсара ди Мори, требует выбора.
Я посмотрела на их лица – на всех. На Мэй, которая отвела взгляд, будто стыдилась. На Аишу, сидевшую с выпрямленной спиной, но с дрожащими пальцами. На Равенса, ухмылявшегося без тени сомнения. На Иллиана, непроницаемого, как всегда.
– Ты на особом счету, – продолжил бородатый, буравя меня взглядом, и сделал большой глоток настойки. В моем горле пересохло, но я не могла даже притронуться к кружке. – Твои родители нужны императору, принцесса с Юга, – прозвище он назвал на полном серьёзе, – и ты можешь подобраться к нему ближе, чем кто бы то ни было. С нашей помощью.
Я стиснула зубы. Горло пересохло, но я не могла даже коснуться своей чаши.
– Я не убийца и из меня плохой… заговорщик. – Я медленно подняла взгляд, глядя на бородатого в упор.
Они в самом деле думают, что я на такое способна?!
– Подумай. – Его голос стал мягче, обволакивающим. – Разве не с этой мыслью ты приехала сюда? У тебя отняли семью. Прошлое. Из тебя делают оружие, послушное и бездушное. Тебя лишают всего, что тебе дорого, – происхождения, твоих привычек, твои мысли заменяют удобными тем, кто служит Четырём богам.
– Послушайте… – начало было я, но он так же вкрадчиво продолжил:
– Тебя лишили даже любви твоего сероглазого друга сентара де Ларса – он, как истинный дархан, послушно отступил в сторону. Бросил. Потому что велели. Всё ещё считаешь его достойным? Мужчина, который готов отвернуться от того, кого любит, лишь потому что ему приказали.
Меня бросило в жар. В грудь ударила такая боль, что хотелось застонать. Этот жар пронизывал меня, пронзал каждую клетку, словно огненный поток, и я не могла остановить его.
– И они – все эти дарханы, возомнившие себя богами, – не остановятся, пока от твоей личности не останется лишь жалкая тень, – продолжал заговорщик. – И пока ты сама не станешь бессловесной силой императора-безумца. Ты пойдёшь на бессмысленную войну умирать за то, во что не веришь?
Наступила гробовая тишина. Только потрескивание свечей да редкие вдохи за длинным столом.