Слабонервным не входить.

Я не знаю, как из меня это вырвалось! Капец. Двиньте мне кто-нибудь по башке, чтобы пришла в норму! Одно радует, Полуянов ржет, а не принимается всерьез это обсуждать. Его смех настолько заразителен, что я начинаю смеяться вместе с ним. До тех пор, пока он каким-то образом не усаживает меня на себя, а его руки не оказываются на моей заднице.

— Саш, ты дурак? Мы в мусульманской стране.

— И? Мы одеты.

— Я, блин, сижу на тебе.

— Ну «на», а не «в». Без проникновений все в рамках шестнадцать плюс.

— Твоя рука проникает под мои трусы.

— Да?

— Караганда. Извращенец.

Кое-как слезаю с него, отнюдь не грациозно, на что этот дурак снова ржет.

— А помнишь, ты спросил меня один или два? О чем это было?

— Помню. Один – трахать тебя безвылазно один день, два – два дня.

— А я сказала три. Так ты поэтому так усердно стараешься? Так это, что ли, разовая акция?

— Ну ты наглая.

— А я-то думала, откуда столько прыти. На этом все, что ли? Тю.

— По тонкому льду ходишь, дорогая, – усмехаясь произносит Полуянов, потянув меня за руку на себя.

***

Справедливости ради, мой не мальчик старается уже четыре с половиной дня. Так старается, что у меня на хрен скоро все сотрется. И, судя по его выражению лица, он снова хочет постараться.

— Ну уж нет, мы идем на пляж. Саш, это была шутка. Не надо так стараться. Не хватало, чтобы ты еще помер в этой стране.

— Будешь переживать, если я умру?

— Конечно, буду. Одна в чужой стране и рядом труп. Меня первую обвинят, потом еще докажи, что это не я тебя. И что-то мне подсказывает, что в дубайских тюрьмах хуже, чем в наших родненьких. А если даже меня не обвинят, то, как мне потом перевозить твое тело? Столько мороки. А я совершенно не люблю разбираться со всеми бумажками, – судя по лицу Полуянова, зря я это сказала. – Да я пошутила.

— А ведь ты сказала правду. Ох, ты и стервозина. Мало я тебя вытрахал, оказывается. Не отупела, стало быть, и не подобрела.

— Ой, можно подумать, ты бы не переживал о геморе с моим трупом. И вообще, я очень даже подобрела. Если ты не заметил, тарелки, которые нам вчера подали на ужин, я поменяла. Тебе отдала лучшую, в ней было больше креветок. А я знаю, что ты их любишь.

— Ну, раз ты действительно отдала мне на одну креветку больше, не зря старался.

Взрослые люди, а ржем как ненормальные от какой-то фигни. Один подхватывает гогот другого и, чуть ли не хрюкая, продолжает эту дичь.

— Ладно, пойдем хряпнем, затем полежим, а потом на перегонки кто быстрее доплывет, – предлагает он.

— Бегу и падаю соревноваться с мастером спорта по плаванью.

— А ты представь, что сзади тебя акула.

— Пренепременно. И давай лучше не пить в жару, а то реально еще помрем. Или заснем.

— Мы чуть-чуть. Пойдем, – тянет меня за руку на себя.

Дубайские матрасы творят чудеса. Засыпаешь сном младенца. Жаль только, что эти матрасы не только в номерах, но и на пляже. Это могло быть очень мило, романтично и сексуально – просыпаться в обнимку с мужчиной, когда одна моя нога закинута на его, а ладонь покоится на щеке. Если бы не тот факт, что проснулись мы под палящим солнцем. Судя по красной морде Полуянова – он сгорел. Я – аналогично. Только из-за моего положения, у меня, судя по ощущениям, сгорело пол-лица.

Из плюсов – я не облила его своими слюнями. Как только Саша снимает с себя очки, я осознаю главный минус. Капец. Полный. У меня нет слов. Разве такое бывает?

— Заснули все-таки, – сонным голосом произносит Полуянов, пытаясь сесть на шезлонг. – Наташ, у тебя пол-лица сгорело. Охренеть.

— Нет, Сашенька. Охренеть – это про твое лицо.

— Что там?

— Ты только не волнуйся. Все вернется, это не девственность потерять.

— Ее вообще-то можно восстановить. Что там потеряно?!

— Я неправильно высказалась. Наоборот, приобретено. У тебя сейчас..четыре глазика.