Катастрофа для психа

Глава 18

Макс

Обыватели, насмотревшись голливудских фильмов, думают, что война — это взрывы, стрельба, крики раненых и пафосные речи командиров перед боем.

Они думают, что ветераны возвращаются домой, идут к психологу, пьют таблеточки, плачут на групповой терапии и со временем становятся нормальными людьми.

Херня это всё.

Засуньте эту романтику обратно в телевизор.

Война, убийства, постоянное, выкрученное на максимум напряжение и ожидание удара накладывают на психику вполне конкретные, уродливые шрамы.

Мозг перестраивается.

Он больше не работает в режиме «мир». Он навсегда застревает в режиме «выживание».

Мой сон — это не отдых.

Это просто легкая дремота, во время которой мозг продолжает сканировать периметр. Тело всё время, каждую секунду находится в боевой готовности. Мышцы спят, но рефлексы бодрствуют.

К такому человеку, как я, лучше ночью вообще не подходить. Не тормошить его, пока он спит, не пытаться ласково погладить по плечу, и уж тем более — категорически, блять, нельзя к нему красться. Потому что сознание еще не успеет проснуться, а тело уже всё сделает само. Услышит шорох, среагирует на изменение давления воздуха или тень.

И ты даже не поймешь, как этот спящий человек выхватит пистолет из-под подушки и прострелит тебе башку. Просто на голых инстинктах.

Потому что я много лет жил один. И спал один. Мне никто не мешал, и я точно знал: любой шорох в моей спальне ночью — это враг.

Мне стоило предупредить об этом Настю.

Но я не предупредил.

Проснулся даже не от звука.

Проснулся от того, что кто-то навис надо мной в темноте. Тело сработало быстрее, чем открылись глаза.

Рывок. Переворот. Захват.

Моя левая рука мертвой стальной хваткой впилась в чужое горло, впечатывая нарушителя в матрас. Правая рука метнулась под подушку. Щелчок предохранителя показался оглушительным в ночной тишине.

Я навис сверху, вдавливая жертву в кровать, и с силой приставил холодное дуло «Глока» прямо к виску. Мой палец уже начал выбирать свободный ход спускового крючка.

И только в это мгновение мозг наконец-то включился и обработал картинку.

Тонкая шея под моей ладонью. Огромные, расширенные от абсолютного, нечеловеческого ужаса глаза, в которых блестели слезы. Запах шампуня.

Я не сразу понял, кого прижимаю к матрасу.

Еще бы доля секунды. Одно легкое сокращение указательного пальца — и ее мозги украсили бы мои идеальные простыни.

— Твою мать! — я отскакиваю от нее, как ошпаренный.

Падаю на соседнюю половину кровати, тяжело дыша. Адреналин бьет по венам так, что перед глазами всё плывет.

Меня самого только что едва не хватил удар.

Господи, я чуть не убил ее.

Своими собственными руками.

Снова.

Настя лежит на спине. Девушка тяжело, с хрипом втягивает воздух в легкие. Ее колотит так, что трясется матрас. Руки судорожно сжимают ворот серой футболки. Глаза безумные, испуганные, из них градом катятся слезы.

Псих внутри меня мгновенно прячется, уступая место холодному бешенству.

— Какого хера?! — рычу на нее — Какого хера ты ко мне крадешься?! Я же мог тебя пристрелить!

Она открывает рот, пытается что-то сказать, но из горла вырывается только сдавленный, болезненный сип.

Я слишком сильно сжал ее шею.

Настя закашливается, хватаясь за горло, и свободной рукой начинает отчаянно, панически тыкать куда-то в сторону выхода из спальни.

Я замолкаю на полуслове.

Злость испаряется, уступая место ледяной концентрации. Я прослеживаю взглядом направление ее дрожащего пальца.

Замираю, превращаясь в слух.

Тишина. Гудение холодильника. Шум ветра за панорамными окнами.

И тут я слышу это. Тонкий, едва уловимый металлический скрежет. Кто-то очень аккуратно, профессионально ковыряется в замке моей входной двери. Шуршание отмычек.

Мой взгляд снова падает на Настю. Она всё поняла. Она пришла меня разбудить, предупредить, а я чуть не снес ей голову.

— В ванную, — командую самым тихим, жестким шепотом, на который только способен. — Аппарат.

Снова протягиваю к ней раскрытую ладонь.

Настя даже не спорит. Она всё еще тяжело дышит, но глаза уже осмысленные. Дрожащими пальцами она вытаскивает из уха свой драгоценный пластик и вкладывает мне в ладонь.

Она соскальзывает с кровати белой тенью и бесшумно скрывается за дверью. Раздается тихий щелчок задвижки.

Всё. Теперь она в безопасности. Можно работать.

Я плавно, перетекая с пятки на носок, выхожу из спальни в темную гостиную. Не включаю свет. Двигаюсь, как тень, сливаясь с темнотой знакомой до миллиметра квартиры.

Останавливаюсь сбоку от коридора, ведущего к входной двери. Держу ствол наготове. Указательный палец на спусковой скобе. Дыхание ровное, пульс замедлился. Моя стихия.

Второй замок поддается с тихим, влажным металлическим звуком.

Как раз подхожу к углу стены, когда тяжелая входная дверь медленно, без единого скрипа открывается. Полоска тусклого света из подъезда падает на пол.

В проем бесшумно проскальзывает темный силуэт. В руке тускло блестит оружие с накрученным глушителем. Гость делает шаг внутрь, сканируя прихожую.

Он профи. Но я — на своей территории.

Секунда.

Я делаю стремительный шаг из-под опеки теней. Не стреляю — шум мне сейчас не нужен.

Моя левая рука железным капканом перехватывает его запястье с пистолетом, выворачивая в сторону потолка. А правая, в которой зажат тяжелый «Глок», с короткой, безжалостной оттяжкой обрушивается ему на затылок.

Подхватываю его под мышки, не дав грохнуться на пол и наделать шума, и аккуратно, бесшумно затаскиваю в квартиру.

Добро пожаловать ко мне домой.

***

Я всегда был сторонником чистоты. В мыслях, в делах, а особенно — в собственном доме.

Прежде чем привести гостя в чувство, я потратил минут пять на подготовительные работы.

Сдвинул журнальный столик, достал из кладовки остатки плотной строительной пленки и аккуратно, в два слоя, расстелил ее по центру гостиной.

Только после этого я усадил нарушителя на крепкий обеденный стул и от души зафиксировал его капроновыми стяжками. Щиколотки к ножкам, запястья за спинкой. Надежно, на совесть.

Затем сходил на кухню, набрал стакан ледяной воды из кулера и, вернувшись, щедро плеснул ему в лицо.