Страница 42 из 69
— Распоряжение об изъятии вашего музейного экспоната исходило из областного управления культуры, — сразу перешёл к делу он. — И я узнал, кто именно подписал бумаги.
— И кто же? — спросил я.
— Пётр Аркадьевич Гордеев, — ответил Константин.
Имя это мне абсолютно ничего не говорило.
— Кто это?
— Курирует культуру и наследие в области, — Знаев потёр виски. — Музеи, фонды, реставрация, охранные зоны, экспертиза. Ни один экспонат в области не двинется с места без его ведома. Артём, он… Я не могу пойти против него.
— Я вас не просил.
— Вы попросите, — спокойно сказал он. — Через неделю. И я откажу, поэтому говорю сразу, чтобы вы не тратили время.
Он помолчал, глядя через окно на цехи автомастерской.
— Гордеев — это не тот человек, с которым я могу что-то сделать, — заявил Знаев. — С ним нельзя договориться, потому что ему от вас ничего не нужно лично. Его нельзя запугать, потому что за ним стоит система. Ему нельзя отомстить, потому что он не обидится. Он вообще ничего не почувствует.
— А чувствует он вообще что-нибудь?
— Разумеется, — Знаев невесело усмехнулся. — В отпуск ездит, внучку в школу водит. На юбилее музея речь произносил, все хлопали. Совершенно обычный человек.
— Тогда в чём проблема?
— В том, что когда он принимает решение, он не злится и не радуется, — сказал Знаев. — Он просто подписывает. А потом идёт обедать. Вот это и страшно, Артём. Не злоба, а её отсутствие.
Я подумал над этим. Пожалуй, он был прав. С яростью я работать умел — ярость всегда делает ошибки. А вот с равнодушием сложнее.
— Спасибо, что узнали его имя для меня, — сказал я. — Дальше я сам.
— Аккуратнее, Артём, — покачал головой Знаев. — Вы даже не представляете, куда лезете.
— Может, оно и к лучшему, — усмехнулся я, и вышел из автомастерской.
Гордеев, значит. Что ж, хоть какая-то новая информация.
* * *
Имя нашего похитителя чаши я сообщил Соколовскому и Михаилу с Еленой. И они принялись собирать информацию.
Соколовский вспомнил его первым.
— Я его учил, — сказал профессор. — Давно ещё, он учился на искусствоведа.
Как его тогда в политику занесло? Непонятно.
— Хороший студент?
— Отличный, — Соколовский поморщился. — Именно поэтому и запомнился. Знаете, бывают студенты, которые любят предмет. А бывают те, которые любят оценку за предмет. Он был из вторых.
— В чём разница?
— Она огромная, — сказал профессор. — Тот, кто любит предмет, спорит. Приходит с глупыми вопросами, лезет в архив, находит какую-то ерунду и радуется. А Гордеев не спорил ни разу. Он слушал, записывал и отвечал ровно то, что я хотел услышать. Идеально.
Что ж, Соколовский прав, это большая разница. В моём мире такие тоже встречались. И мне такие люди никогда не внушали доверия.
Михаил с Еленой тоже не сидели без дела. Поздно вечером они тоже предоставили мне данные.
За последние шесть лет через три частные структуры прошло не меньше девяти сделок с предметами старины. Все структуры оформлены на разных людей. Все эти люди так или иначе пересекались с Гордеевым по работе. Двое из них его бывшие подчинённые. Один муж его помощницы.
Часть предметов ушла на аукционы. Часть осела неизвестно где.
— Он не коллекционер, — сказала Елена. — Коллекционер собирает себе коллекцию по определённой теме. Тут темы нет. Тут только одно общее.
— Что?
— Всё, что он берёт, кому-то очень нужно, — сказала она. — Он покупает то, за чем стоит очередь.
— Он не верит в магию, — добавил Михаил. — Не знаю, в курсе ли он свойств Осколков, но он точно в них не поверил бы. Для него это рычаг. Понимаете? Ему не нужна Чаша. Ему нужны те, кто за ней придёт.
Что ж, он прав.
Хранитель боялся Осколков и хотел их уничтожить. Наследники хотели их вернуть и управлять миром с их помощью. У всех было своё желание, своя страсть.
А у Гордеева была чистая арифметика.
Это делало его самым простым, и одновременно самым сложным противником.
— И что вы будете делать? — спросила Елена.
— Пока не знаю, — честно ответил я. — Спасибо за информацию.
Я поблагодарил Михаила и Елену и отключил групповой звонок. Над следующим шагом решил подумать утром.
* * *
Утром я встал, размялся. Принял душ и позавтракал. Когда уже собирался выходить, мне в дверь позвонили.
На пороге стоял курьер, молодой парень лет двадцати.
— Краснов Артём Сергеевич? — спросил он.
— Да, это я, — кивнул я.
— Вам заказное письмо, — сказал курьер. — Распишитесь.
Я расписался, и он отдал мне конверт.
— Всего доброго, — сказал курьер и ушёл.
Конверт был плотный, кремового цвета. На лицевой стороне было написано только моё имя.
Я вскрыл. Внутри лежал один лист, сложенный вдвое. Хорошая бумага, с водяным знаком.
Текст был отпечатан.
'Уважаемый Артём Сергеевич!
Позвольте выразить искреннее восхищение Вашей работой. Я имел возможность ознакомиться с несколькими Вашими эскизами и должен признать, что давно не встречал в нашей области мастера, столь внимательного к смыслу, а не только к форме. Это редкость.
Мне также стало известно о некоторых затруднениях, возникших у Вас в связи с нижегородской посылкой. Полагаю, недоразумение такого рода легко разрешимо при личном участии заинтересованных сторон.
Предлагаю встретиться и обсудить взаимовыгодные перспективы. Сегодня, в 15:00. Адрес водитель сообщит по прибытии — машина будет у Вашей студии в 14:30.
С уважением,
П. А. Гордеев'.
Интересный поворот. Гордеев неожиданно предложил мне личную встречу.
И из этого же можно было сделать вывод, что он знал обо мне. Больше, чем я о нём.
Глава 16
Эта цепь на мне тяжким грузом висит!
Машина подъехала к студии ровно в 14:30. До этого момента я успел принять пару клиентов и позаниматься делами студии.
В назначенное время вышел на улицу. Водитель тут же выбрался наружу и открыл мне заднюю дверь. Мужчина лет сорока, в костюме. Он не поздоровался и не представился.
— Артём Сергеевич? — только и спросил он.
— Он самый.
Он молча кивнул на салон.
Я сел внутрь, и мы поехали. Забавно.
В прошлой жизни меня тоже вот так возили. Только в карете, а не на машине, и приглашения были во дворец. Но ощущения те же, тебя не спрашивали, хочешь ли приехать, а просто говорили время.