Я тебя не хочу

35

Это просто химия, зверушка. Так бывает.

© Дмитрий Фильфиневич

Каково это, когда обнимает Фиалка? Это прыжок на сотню световых лет, которые я осиливаю за секунды. И это не банальный выход в космос. Это преодоление бесконечности, после которой космос оказывается запертым внутри моей грудной клетки. Если раньше я являлся телом, которое по той или иной причине подвергалось электромагнитному воздействию, то сейчас это излучение выдаю я сам. Это мегамощно и очешуительно-глобально. Это то, чего я, купаный в золоте, никогда и близко не касался. Это постигнутый с нуля абсолют. Это, блядь, то прекрасное, от которого перехватывает дыхание. Это, мать вашу, все счастье мира. И вот когда оно обрушивается на тебя одного, это пиздец как страшно.

Это то, чего я подсознательно боялся весь этот гребаный день. Избегал, как бурю. И не зря. Ведь по факту все хуже, чем я мог себе представить. Стихия разверзлась внутри меня апокалипсисом. Увы, я стремительно падаю в бездну удовольствия. А оно вытесняет страх. За ним и все здравые мысли выносит.

Вакуум.

Ни картинок, ни звуков. Лишь эмоции и ощущения, которые рассекают мою плоть искрами.

Вспышка.

Звенящая пустота сменяется яркими образами, за мгновение впаявшими в мой мозг отдельную жизнь. Я в чужом сознании. В том самом, для которого энергетическое поле Фиалки громче, сильнее и роднее собственного.

Я.. поднимаю свои руки.

Я.. обнимаю ее в ответ.

Я.. прижимаю крепче, разрушая границы двух параллельных реальностей.

С хрипом совершаю затяжной вдох. Кислорода в этот миг не существует. В окружающей нас атмосфере частицы жара. А еще тягучей и пьянящей сладости. Кто придумал, что у Фиалки какой-то там цветочный аромат? Моя пахнет вишней.

В пульсирующем от напряжения мозгу происходит очередной инсайт. Но фокусируясь на физике, я не успеваю его раскрыть. Ощущение тела Шмидт знакомо моему организму до безумия точно. Она как истина, при соприкосновении с которой меняется мир. Врезана в память на века. Реакции плоти до дикости предсказуемы, но даже при таком раскладе заключенный нами союз не лишается священного смысла. Пока я держу Фиалку в своих объятиях, мое сердце, сгорая и возрождаясь, проживает тысячи жизней.

Из-за того болезненного чувства потери, которым мой организм заразился в подземелье, долго не могу ее отпустить. Задыхаясь, жадно растираю руками хрупкое тело служанки. То ли из-за того, что мы погружены в воду, то ли все же из-за долбаного волнения, ладони проскальзывают, дергаются, без моего на то влияния судорожно сжимают плоть.

Потрясен ли я происходящим? Сука, это слабо сказано.

Если представить, что чертов шок — вид спорта, то я, на хрен, только что взял золото. Приветствуйте чемпиона, блядь.

Все более чем странно. Но еще более странно было бы это обсуждать со Шмидт. Когда мне удается справиться со своим шизанутым альтер эго и отпустить, кажется, что она кусок плоти из меня вырывает. Нет нужды прибегать к каким-то уловкам, чтобы сохранить тело неподвижным. Чувствую, как меня парализует. Поврежденный участок — дыра в груди — вдруг становится центральным раздатчиком. Пульсирующим и пылающим.

Скрывая то, блядь, потерянное состояние, которое ловлю в моменте, смотрю на бултыхающуюся в воде Фиалку до тех пор, пока организм не переходит в режим свирепого эмоционального похмелья. Шутка ли, оно протекает в разы тяжелее, чем обычное алкогольное.

Кто ты, мать твою, такая?

Вот что меня интересует. Но учитывая то, сколько смятения несет в себе этот вопрос, озвучивать его я не собираюсь.

Сумев сглотнуть и совершить один долгий глубокий вдох, ухожу с головой под воду. Чертовщина там не прекращается. Из оков памяти вновь высвобождаются кадры, говорящие против моей стабильной адекватности. Однако реагировать на них, до того упарена психика, ресурса нет.

Молча купаемся со Шмидт, не обсуждая тот гребаный факт, что проживаем друг с другом какие-то уникальные чувства и ощущения.

— Смой ты этот боевой раскрас, чумазая, — толкаю с понтом налегке. Наглым, но все еще не своим голосом. — Смой.

Она назло мне оставляет как есть. Очевидно, что этими дебильными уловками оттолкнуть надеется.

Зачем тогда обнимала?

Сука, если бы я только мог задать этот вопрос напрямую..

На причале, едва пересекаемся взглядами, между нами начинают летать уже реально огнеопасные искры. У самого дыхание спирает, и все тело каким-то, мать вашу, неудобным становится, а я делаю вид, будто ржу над тем, что вижу в глазах Шмидт. Над тем, как сильно она, черт возьми, пугается своих желаний. Мой дебильный смех заставляет ее еще и устыдиться. А сразу после разозлиться.

— У-у-у, Нарцисс! — кипит моя мятежная служанка. — Мускулистый, нелепый, дурацкий, бесячий!

Развожу руками на эти характеристики.

— Ну и че тебе не так?

— Все не так!

— Может, я бы и поверил, если бы ты не выдавала взглядом другую истину.

Ухмыляюсь, потому как это заявление заставляет ее нервничать.

— Какую это? Ты, идиот, хватит придумывать!

Дрожит. И это происходит с ее телом не только из-за мокрого белья. В июле ночью на юге практически не бывает холодно.

— Может, и идиот, но то, что ты, Фиалка, мечтаешь о перекрестном опылении со мной, уверен.

— Чего?

— Ты хочешь, чтобы я тебя пялил.

У меня иссякает запас терпения, а вот она не теряется.

— Это я-то хочу?! Это ты ходишь за мной и выпрашиваешь, словно весь твой мир на мне клином сошелся!

— Этот бред я отказываюсь комментировать.

Ага. Только вот дыра в моей груди реагирует на этот бред лютым звоном. Сигнал пойман, вашу мать.

Шмидт не унимается.

— Иногда я уверена, что мы — это не мы, Дима. Что есть некая сила. И она важнее нас, — задвигает она совершенно неожиданно. Я дышать прекращаю, пока перевариваю. Давление крови, которую сердце раскидывает по организму, превышает все допустимые нормы. В какой-то миг кажется, что этой подачей меня тупо разорвет на ошметки. — Под влиянием этой силы все эти контакты происходят. Сегодня в подземелье..

То, о чем она вещает, мать вашу, пугает адски.

— Это просто химия, зверушка. Так бывает.

— Может, тебе и свойственно такое поведение: говорить одно, а делать другое. Но мне нет! Я считаю, мы должны исследовать эти отношения, потому что я в них состоять точно не хочу.

— Хватит ля-ля, — затыкаю ее на панике, которую до последнего не желаю признавать.