Страница 64 из 186
С влажными шлепками ударяясь пахом о мою плоть, Люцифер выводит наше безумие на новый виток. Вытягивает на запредельную высоту.
Я окрестила графа Фильфиневича животным. Прямо сейчас я чувствую себя такой же дикой.
Напряжение внутри меня растет с каждой секундой. И неважно, входит Фильфиневич в этот момент или выходит. Любое движение заставляет меня трястись от удовольствия. Трястись до визга, который, слава ему, приглушает Дима.
Острая вспышка наслаждения проносится по моему телу сверхмощными разрядами. Стискивая член, я рыдаю, потому как кричать Люцифер не позволяет, а мне приходится как-то расходовать энергию, которая разбила организм во время взрыва гиперновой.
Не менее сокрушительный оргазм настигает Фильфиневича. Выдав в мое лоно последний глубокий толчок, он так сильно содрогается, что, кажется, этими вибрациями пробивает меня. Кровать издает финальный, будто смертельный скрип и проваливается в середине ниже, чем когда-либо прежде. Но эти звуки не заглушают стон, который Дима сливает мне в рот.
Черт возьми!
Чувствовать в себе пульсацию члена во время эякуляции — это нечто запредельно фантастическое. Это продлевает мое удовольствие. Возносит до небес.
После падения голова долго кружится, но я бойко отталкиваю Фильфиневича и поспешно принимаю сидячее положение.
Промокнув влажную кожу лица и тела майкой, быстро натягиваю трусы. Между ног тоже мокро, но я не решаюсь вытираться там при Диме. Свалит, побегу в душ. А пока отправляюсь к шкафу за чистой футболкой. Набрасываю и возвращаюсь к душегубу.
Он уже ремень застегивает. Скоро уйдет.
— Хм.. — толкаю с умышленной насмешкой. Фильфиневич, конечно же, в ту же секунду напрягается. Вскидывая взгляд, застывает в ожидании грозового продолжения. — А ведь в этот раз и пяти минут не продержался, Владыка.. Хм.. — кривлю губы в издевке.
— Да, блядь.. — рычит ненавистный Гоблин. Схватив меня за плечи, дергает на себя, чтобы с угрозой прохрипеть: — Шмидт.. Ты сама виновата! Надо было еще выше ноги задирать!
Сгораю от стыда, но себя не выдаю. Как и то, что внутри до сих пор гудит все. Исходит жаром и пеплом остывающий после извержения вулкан.
— Плохому танцору, Димочка, известно, что мешает, — тяну с улыбкой нараспев.
— Не беси меня, служанка!
— Так уберись из моей комнаты, Господин!
— Сейчас, блядь, уберусь, — цедит агрессивно, едва не проламывая мне своим лобешником череп. — Вообще-то я пришел, чтобы отругать тебя за открытое окно. Из-за тебя, идиотки, сейчас здесь!
— О, Боже мой! — восклицая, делаю вид, что это заявление поражает в самое сердце. К нему ладонь в театральном жесте и прижимаю. А через миг как рявкну: — Что, блин? Ну-ка повтори! Ты мимо моего открытого окна пройти не смог, а я виновата?!
— На территории усадьбы произошло убийство, дура! Убийство, блядь! — чеканит он в ответ. — Где-то здесь шароебится настоящий психопат, а ты окна настежь открываешь!
После этого напоминания на мгновение забываю, что должна над ним измываться.
— Так ты веришь, что тетю Лиду убили? — выдыхаю полушепотом.
По лицу Фильфиневича вижу, что перемена тональности и мой потухший взгляд вызывают у него замешательство.
— В смысле — верю, Шмидт? — уточняет он раздраженно, но в разы спокойнее. — Есть тело. Есть результаты вскрытия. Какие еще могут быть сомнения, блядь?
— Мне кажется, ты знаешь больше, чем остальные, — шепчу с каким-то упреком. — Почему мне говорить не хочешь? Не доверяешь?
Дима отводит взгляд и выдает тяжелый вздох.
Пока возвращает мне свое внимание, внутри все переворачивается.
— Давай подумаем, Шмидт, — проговаривает он неожиданно рассудительным тоном. Я раньше от него такого не слышала. По крайне мере, в свою сторону. — Ты точно знаешь, что убийца не я. Я точно знаю, что это не ты. Все остальные? Под подозрением. В этом доме мы можем доверять только друг другу.
От этих слов и того единства, которым они связаны, на душе у меня впервые за последние дни становится тепло и спокойно.
Черт..
Едва осознаю свои ощущения, ругаю себя.
— Ты несешь какую-то ахинею, Господин! Твои родители вне подозрений. Ведь ты же им веришь априори? Тебе не надо быть рядом с ними, чтобы понимать, что они на такое неспособны, разве нет? Ты знаешь, кто это сделал? Это Марк Дмитриевич, да? Я слышала ваш разговор! Ты обвинял его! Почему врешь сейчас?! Ладно, мне! Следователю ты что сообщил?!
Все сказанное мной Люцифера явно шокирует. Хоть он и пытается это скрывать, замечаю. Особенно выразительными его эмоции становятся, когда он отходит в сторону и, меняя тему, сухо заявляет:
— Знаешь что? Я думаю, было больше пяти минут. Шесть минимум.
— Черта с два, Димочка! — высекаю я стервозно.
Подразумеваю не суть проблемы. Лишь заявляю, что ему не удастся соскочить и оставить без ответов вопросы, которые он во мне пробудил.
Но самолюбивый Нарцисс воспринимает мой выпад на свой эгоцентричный счет, оскорбляется и вдруг обиженно требует:
— Часы верни, Шмидт.
— Что? — теряюсь я.
— Это фамильная ценность.
— Ошибаешься. Они принадлежат мне, — заявляю я с невесть откуда взявшейся уверенностью.
— Верни, Шмидт, — давит, пожирая меня демоническим взглядом. — Если, конечно, не хочешь сгнить в тюрьме.
— Ты меня прикроешь, — парирую с тем же железным убеждением.
Фильфиневич морщится.
— Ты рехнулась? — спрашивает не для красного словца. Звучит так серьезно, будто в самом деле ставит под сомнение мой рассудок. — С какого перепугу мне тебя прикрывать?
Колет сердце. И чем мучительнее эта боль, тем шире я улыбаюсь.
— А зачем тебе эти часы? Пять минут отмерять? Так они не работают! — глумлюсь на эмоциях. — Ладно. Короче, — выпаливаю, злясь в первую очередь на себя. — На самом деле я собираюсь увольняться, Дим, — говорю то, о чем сама впервые, блин, думаю. — Скоро перестану тебя бесить. Но часы пока не отдам. Обещаю, что ничего с ними не сделаю. Мне просто нужно их изучить.
— Ты хочешь уволиться? — выдыхает Фильфиневич сдавленно и глухо, словно бы находясь в потрясении.
Я легкомысленно пожимаю плечами.
— Подумываю, — толкаю неопределенно.
Внутри Люцифера будто загорается лампочка. Глаза сверкают той самой упертой решительностью, с которой он обычно валит напролом.
— А как же подземелье, Шмидт? Разве не ты говорила, что нам нужно его исследовать?
— Нам? — изумляюсь я. — Ты сказал, что не будешь мне помогать.
Он шумно вздыхает и разводит руками.
— Я передумал.
— Почему?