Я тебя не хочу

— Не-е-ет, — тянет Лия со смехом, от которого за моей грудиной все переворачивается. Она явно наслаждается, пытаясь выставить меня идиотом. — Я тебе не звонила.

Что еще за херня? Шмидт решила отравить мне жизнь еще и разрушенной надеждой?

Ничего не могу поделать: обманутый зверь впадает в разрушительную ярость. На уме у монстра одно — похитить. Украсть, если не Шмидт, то хотя бы ту самую последнюю секунду. Украсть и перепрятать. Крайняя уже теряет свою свежесть.

— Да, звонила. Хватит играть, — высекаю, давая понять, что не отступлю. — Идем, давай, — требую взбешенно. — Я что, зря ехал?

— Да, ты зря ехал, — бросает ехидно, лишь бы меня позлить.

Ведь уже в следующее мгновение она прощается с Лизой.

Игры продолжаются?

Выходим. Садимся в машину. Я завожу двигатель, но не спешу трогаться.

Поворачивая головы, сходимся взглядами. Ее — пристальный, глубже и внимательнее, чем я привык, — скользит по моему лицу. Неторопливо, словно растягивая отмеренное нам время, она изучает каждую черту. Столь же медленно по моему телу разливается дрожь — мелкая, но плотная, предательская. Она зреет где-то в груди, затем опускается ниже, растекаясь по рукам и ногам электричеством. Уверен, она это замечает. А потому задерживается еще дольше, чтобы впитать.

Напряжение сгущается. Воздух становится плотным, почти осязаемым.

Мы разрываемся между желанием прикоснуться друг к другу и страхом, что это прикосновение разрушит нас окончательно.

Хочу сказать что-то. Сука, хоть что-нибудь, что прервет это гребаное молчание, но слова собираются в горле комом. Да таким, что не протолкнуть.

Тишину вспарывает Лия.

— Насчет Чернецкого и Артура.. Это так странно..

А для меня странно, что она вдруг пожелала говорить серьезно, без привычных колкостей. Не то чтобы я против. Но конкретно эта тема сейчас интересует мало.

Она тупо неприятна. Вызывает безотчетную тревогу.

В тело будто входят невидимые крюки и, подцепляя нервы, тянут вместе с кишками наружу.

— Если не брать во внимание ряд поступков, — выдерживает паузу, словно бы подбирать слова ей тоже непросто, — прямо роковое совпадение, что кто-то решил уничтожить репутацию семьи Фильфиневич, как это было в тысяча девятьсот тридцать седьмом.

— А по-моему, все как раз предсказуемо, — сипом, с теми же остановками выражаю свое мнение. — Мне даже кажется, что не все задействованные лица осознают свою мотивацию. Те же происки злой силы.

— Почему злой? — тут же реагирует Лия.

Спешно и достаточно резко.

Я отворачиваюсь. Глядя в лобовое стекло, прикусываю губы и качаю головой.

— Я не знаю, — даю неопределенный, но честный ответ.

Когда вновь смотрю на Фиалку, она опускает взгляд.

— Я видела эти сенсационные выпуски про подземелье и лабораторию с веществами. Их крутили на всех каналах. И в интернете полно записей, — бормочет едва слышно, продолжая разглядывать свои подрагивающие руки. — Как у вас с бизнесом?

— Все в порядке, — отмахиваюсь с некоторой долей раздражения. Ведь это не то, что я хотел бы обсуждать. Это не то, что лично меня заботит. В порыве добиться какой-то определенности, получить хоть что-то, иду на радикальные меры: — Думаю, пришла пора сжечь все, что связывает нас с прошлым.

Рассчитываю, что Лия воспротивится.

Хочу увидеть злость в ее глазах. Хочу услышать в голосе ярость. Пусть бы раскричалась, ударила, впилась в меня когтями.. Выдрала бы все, что гниет в моей душе!

Но вместо этого она втыкает в эту рану нож своим, сука, безропотным согласием:

— Думаю, да. Пришла.

Голос тихий, спокойный, почти смиренный. И в этом смирении — то, что пугает сильнее всего.

Она уже приняла то, от чего я бегу.

В эту секунду мне хочется кричать самому. Встряхнуть ее, вывести из этого странного состояния. Заставить бороться! Я готов к гневу и ненависти. Но, мать вашу, я ни хуя не готов к безразличию. Эти чувства, а точнее — их отсутствие, разрушают внутри меня все. Даже то, что привык считать нерушимым.

Сердце, начиная колотиться быстрее, отбивает похоронный марш.

Но я не даю заднюю. Просто потому что не привык.

Вывожу машину с парковки и направляюсь в сторону дома, ощущая, как с каждым пройденным километром подбираюсь к собственноручно вырытой могиле.

Коттедж встречает нас темными окнами.

Остановив машину, какое-то время еще сижу, крепко сжимая руль и вслушиваясь в шум остывающего мотора.

Собираюсь с силами.

— Пошли, — командую, в конце концов, сурово.

Выхожу и, не оборачиваясь, иду к дому. Судя по приглушенному хлопку второй двери, Шмидт тоже не задерживается.

Уже на ступеньках синхронизируемся. Вместе поднимаемся. У двери, как и положено, пропускаю ее вперед. Лия переступает порог, следом я. Дверь захлопывается. И на миг все исчезает в темноте прихожей.

Вдох. Выдох.

Щелкаю выключателем, и свет заливает пространство. Увы, с ним не становится легче. Мрак рассеивается, но эта звенящая тишина.. Она, мать ее, только плотнее становится. Слов больше нет. Все, что можно было сказать, либо проглотили еще в машине, либо растеряли по дороге сюда.

Молча ухожу в кладовку. Достаю все, что собирал после ухода Лии, и тащу на задний двор.

Разматываю простынь. И вот она — картина. Та самая. Мы на ней такие живые и настоящие. Полные этой проклятой любви, которая сожгла нас изнутри. Тогда мы были счастливы. Или думали, что были.

Секунда. Другая. Я не медлю. Просто позволяю себе один последний взгляд, прежде чем отпускаю портрет в чашу.

Стоящая рядом Лия вздрагивает, но так и не произносит ни слова.

Беру жидкость для розжига. Лью щедро, будто этим пытаюсь утопить все то дерьмо, что скопилось в нашей жизни. Чиркаю зажигалкой, и пламя вспыхивает, охватывая полотно. Огонь жадно слизывает цвета, линии, фигуры. Наши лица.. Они искажаются, исчезают, будто нас никогда не было.

Горит не только картина — сгорает что-то внутри меня. Что-то важное. То, что я долгое время пытался спрятать.

За картиной идут часы. Лия сама их в огонь кидает, еще до того, как догорает полотно, словно желая избавиться поскорее. Металл накаляется и начинает трещать, но я слышу лишь тяжелое дыхание Шмидт.

Дневник, письма, фотография, кольцо — один за другим предметы исчезают в пламени. Каждый гребаный раз, когда она бросает что-то в костер, я ощущаю, как истекает наше время.

— Все, — выдыхает Фиалка.

Ее голос звучит так тихо, что я едва его различаю.

Она садится на цемент и, обхватив колени руками, смотрит на то, как догорает костер.

Я опускаюсь рядом.