Я тебя не хочу

77

Тихое, почти гуманное расставание убедительнее смерти.

© Дмитрий Фильфиневич

Три недели спустя

Опыт прошлых жизней — это как скиллы[1], которые ты постоянно носишь с собой, но не имеешь права использовать.

Трэш, не правда ли?

Существовать в этих рамках — тот еще квест, я вас уверяю.

— Рубка с ебанутыми экстремистами? Серьезно? Чувак, ты ведешь себя так, словно ты бессмертный! Че за зверь у тебя по чердаку ходит? Может, он тебе мозги сгрыз? Але! Срочное сообщение: твоя долбаная кукуха улетела и свила гнездо где-то в параллельной Вселенной! — ором гасит меня Тоха.

— Просто пытаюсь вернуться к своей ублюдочной жизни. Хотя бы номинально. Чтобы мой зверь не превратился в одержимого монстра, требующего похитить Шмидт и запереть ее в подвале, — раскидываю без каких-либо эмоций.

После одной из кровавых стычек домой пешком фигачим. Ни один из нас не в состоянии сесть за руль. Протрезветь? Даже не пытаемся. Тащим с собой пузырь вискаря и, передавая из рук в руки, прямо из горла лакаем огненное пойло.

Солнце давно встало. Реагируя на его активное проявление, флегматично морщусь.

Я в апатии — драка выкачала все лишнее. Пока Шатохин продолжает горланить, оглушая бескрайнее пространство, лениво поправляю висящий соплей оторванный карман пиджака. Когда он, что естественно, не встает на место, с тем же равнодушием сдираю окончательно и выбрасываю в кусты.

Моя больная любовь остается страшной тайной. Тщательно скрываю ее ото всех. Но перед Тохой, так уж получается, не впервые за последний месяц выворачиваю душу. Вероятно, все дело в том, что его неприятие подобного рода чувств подпитывает мое собственное презрение к себе.

— Может, на тебе порча? Может, Фиалка тебе трусы в чай макала?! — предполагает лось злобно. — Че ты так зациклился?! Ты-то!!!

Как бы дико это ни звучало, но я смеюсь. Хрипло, с горечью, но смеюсь. А мгновение спустя, растрепав пятерней гриву, смахиваю с лица накатившую усталость.

— Заткнись, — выдыхаю обессиленно, но жестко.

— А какого хуя ты.. — пытается продолжать Тоха.

И меня не на шутку подрывает.

— Заткни. На хрен. Свой. Рот.

Разбомбив воздух словами, перехожу на язык силы — хватаю друга за барки. Прежде чем Шатохин включается, со всей яростью луплю головой в лобешник.

Глухой хруст. Низкий стон. Отборный поток мата.

И отсутствие заслуженной сдачи. Это разочаровывает.

— Ебаный ты, сука, олень! За что?! — рявкает Тоха, надвигаясь, но по факту в его глазах больше удивления, чем агрессии.

Конечно же, я осознаю, что враг — не он, а я сам. Тот самый неупокоенный зверь, что неотступно требует свободы.

— Прости. Я дебил, — роняю убито.

Тоха не отвечает. Грубо оттолкнув меня, раздраженно поправляет воротник кожанки. Столь же сердито утирает сочащуюся из носа кровь.

— Псих, блядь, — рычит между рваными вдохами. — Все вы, вмочаленные, тупые дегенераты!

Что тут скажешь?

Мрачно наблюдаю за тем, как мечется Шатохин — дергает распахнутые полы куртки, пинает скопившийся на обочине гравий, выдирает ветки колючего шиповника.

— Дегенераты, — соглашаюсь, когда он, тяжело выдыхая, наконец, замолкает. — Дружба, как и любовь, — это, блядь, вообще не про удобство. Настоящая дружба почти всегда где-то давит, поджимает, натирает. Но в том и фишка: близкими становятся те люди, которые все наши косяки, загоны, выходки и срывы принимают, как свои.

Тоха задумывается. Видно, что мои слова его задели. Но мы не были бы собой, если бы не прикрывали уязвимость сарказмом.

— Ебать, ты Сократ, Люцифер, — хмыкает он. Подбив носком туфли очередной камешек, смотрит куда-то вдаль. — Ты когда-нибудь катался на комбайне? — спрашивает чрезвычайно спокойно и совершенно, мать его, неожиданно.

Прослеживая за его взглядом, замечаю пашущую в поле подсолнухов массивную махину.

— Даже не думай, — отрезаю сухо, уже понимая, что все слова будут бесполезны.

— Как ты там сказал? Принимаем все выходки? — ухмыляется лось. Я, мать вашу, буквально вижу, как в его башке дозревает абсолютно идиотская идея. Похлопав меня по плечу, добавляет: — Ну заебца, что мы так четко друг друга понимаем, — с этими словами он сходит с трассы и уверенно пиздует через поле к комбайну.

Я, безусловно, следом иду. Потому что, будь проклят этот гребаный день, дружба превыше всего.

— Эй, дед, — орет Тоха, привлекая внимание хмурого комбайнера. — Дай покататься, дед, — налетает, словно тот — его старый знакомый. Очумевший от такой наглости старик подтормаживает с реакциями. Но отрихтованную рожу лося это нисколько не смущает. Вцепившись в поручни, он уже взбирается на ступеньку комбайна. — Давай, не жмись. Мечта детства, понимаешь? Пару кругов, и верну твою махину.

Минута молчания.

Нет, никого не поминаем — просто мужик смотрит на нас как на полоумных.

— Иди ты на хрен! — выдает по итогу.

Но Тоха, что характерно, не унимается.

— Да ладно тебе, дед! Пятихатку на лапу даю! О, и полбутылки вискаря в подарок! Ну что, договорились?

Старик фыркает, окрещивает нас шантропой бандитской, но кабину покидает. Мы резво заскакиваем внутрь, сменяя его. Через пару минут, как чемпионы сельхоз-ралли, поднимая неимоверные тучи пыли, рассекаем по полю. Кабина грохочет, мотор ревет, жатка мотает, а Тоха, перекрывая весь этот адский шум, горланит: «Мечта сбывается!».

Сцена эта, конечно, ничуть не круче культовой волчьей из «Ну, погоди!». Раскручивая баранку комбайна, я от души ржу, но где-то глубже жжет тоска. Возможно, ее воспаление провоцирует та самая песня, которую мы с Тохой орем в два голоса:

Мечта сбывается и не сбывается. Любовь приходит к нам порой не та. Но все хорошее не забывается. А все хорошее и есть мечта [2].

В этот момент, как по заказу, к полю подкатывает вызванный ранее Прокурор. Опустив окно, поверх солнцезащитных очков со своим фирменным покерфейсом наблюдает за тем, как мы с Тохой выпадаем из комбайна, расплачиваемся с дедом и, словно герои третьесортного экшна, скачем через поле к дороге.

— Это что, блядь, за фермерский рейв? — любопытствует друг безо всякого энтузиазма, едва мы забираемся в тачку. — Вы, дубины, совсем долбанулись?

Я вопросы игнорирую. Утыкаясь в панель управления, сбрасываю настройки кондиционера до арктического режима и увеличиваю обдув. С кайфом откидываюсь на спинку сиденья.

— Почему сразу долбанулись? Целину поднимаем, — толкает Тоха невозмутимо.