Страница 174 из 186
74
Ходить по граблям, как ты выразилась —
не значит позволить себе снова полюбить..
© Дмитрий Фильфиневич
На последнем выкрике понимаю.. Выдохся. Смертельно.
Тяготы гнут спину, только позвоночник скрипит. С трудом отвожу назад плечи. Ощущая, как по перегретой под тонкой рубашкой коже сбегают капли пота, осторожно совершаю вдох. Предусмотрительность оправдана, но малоэффективна — голова так и так кругом идет.
Стоит лишь взглянуть в стеклянные глаза Фиалки, подступает еще и тошнота. Мышцы ломит от боли, которую, мать вашу, вот никак не прогнать — в микроклетках засела.
Чтобы сделать выводы, не нужны слова.
По глазам Лии вижу.. Не достучался. Ни хрена.
Как бы громко я ни орал, растянувшуюся между нами бездну невозможно преодолеть.
Не слышит. Не видит. Понимать не хочет.
Свои кошмары смотрит.
— Ибо всяк, взявший меч, от меча и погибнет[1], — шелестит сипло.
Знаю, что эти слова вырваны из Священных Писаний, но, будучи направленными в мою сторону, они, конечно же, являются проклятием.
— Раньше ты считала иначе, — мрачно предъявляю, захлебываясь раскаленной лавой ядреной горечи.
— О-о, — протягивает Шмидт с хрипловатым клокотанием, которое в моменте то ли французскую речь напоминают, то ли издаваемые некоторыми видами птиц звуки. — Да когда это было?.. — роняет пренебрежительно, в очередной раз злостно обесценивая все, что когда-то являлось важным.
Головой покачивает. Нет в этом движении ни концентрации, ни скорости. Замедленный паранормальный режим. На потрескавшихся губах сияет жестокая усмешка.
Достойно.
Если бы не слезы в глазах да кровь на губах, я бы поверил. Поверил бы в то, что ничего, кроме ненависти, между нами нет. В жизни так бывает. Вот только не в нашей, которая по задумке высшей силы неизменно становится общей.
Из омутов Фиалкиной души истину пью.
Так, как это было неделю назад — в библиотеке. Так, как это было в нашу первую и все последующие через столетия встречи. Так, как это было всегда!
Никакой Тарантино и даже сказочник Дисней Уолт не способны воссоздать то, что видели мои глаза. Запуску очередного фильма предшествует характерная музыкальная тема — свист артиллерийских снарядов. Этот звук в памяти из другой эпохи, но, очевидно, для нашей тысячелетней кинокомпании это в какой-то момент стало узнаваемым брендом.
Приземление. Удар. Темнота.
969 г.
Не первую неделю длится зеленый месяц, а ночи все студеные. От пробравшегося в намет холода я и просыпаюсь. Хорошо бы подремать до рассвета, но я ведь знаю свое естество — если уж открыл глаза, больше не усну.
С легкостью оставляю утратившую тепло подстилку. Поправляю грубую ткань штанов и, поежившись, натягиваю на голый торс шерстяную тунику. Креплю на бедра кожаный пояс, вкладываю в ножны меч, а следом за ним фиксирую нож. Обуваюсь, набрасываю на плечи меховой плащ и покидаю намет.
Завидевшие меня часовые тотчас спохватываются. Оповещают лагерь о побудке и спешат ко мне за распоряжениями.
— Лазутчики вернулись?
— Да, ярл [2].
Прежде чем задать следующий вопрос , неосознанно прищуриваюсь.
— И что показала разведка?
— Основной гарнизон отсутствует. В городе осталось совсем мало воинов, мирные напуганы. Ждут подкрепления, но оно прибудет не раньше следующего дня. Если осуществлять захват территории, то проще всего это сделать со стороны монастыря — там, в восточной стене, имеется узкий проход.
Сдержанно киваю.
— Напоите лошадей, проверьте снаряжение и приготовьте сытную трапезу для людей. Пусть дренгиры поедят — нам нужны силы. Через два часа снимаем лагерь и выдвигаемся в путь.
Отдав приказ, направляюсь через опушку леса в сторону пруда.
Да, я, как и любой человек, ненавижу холод. Но именно он лучше всего укрепляет дух. Особенно студеная вода.
Прокатываясь шорохом по траве, особый трепет ветер рождает в скоплении хрупких фиалок. Будучи могучим и суровым воином, я, как правило, не внимаю таким тонкостям. И сейчас бы не поддался очарованию, не контрастируй сумеречные соцветия с разлегшейся вокруг зеленью столь яро.
Еще два шага к пруду, и я застываю на месте.
Из серебристой глади, словно сама вода дарует ей жизнь, выходит обнаженная дева. Скользящие и распадающиеся на сотни радужных оттенков, будто волшебные, рассветные лучи озаряют тонкий стан. Капли стекают по коже, сверкая, словно россыпь жемчужин.
Дух перехватывает. Стою, заколдованный, не в силах отвести взгляда от таинства той красоты, что на мгновение приоткрыла мне чужая земля.
Чаровница.
Тугие косы, высокая с крупными, словно спелая вишня, сосками грудь, узкая талия, длинные ноги и кустик волос в изящной развилке бедер, как символ женской необузданности и страсти.
Уловив странное, яростно нарастающее опьянение, неосознанно хватаюсь за меч.
Дева замечает меня. Ее рот открывается. Я морщусь, готовясь к крику, но ее пронзительный, почти мистический вопль все равно поражает до глухоты.
Оставив меч в ножнах, приближаюсь на чаровнице.
Она смолкает, едва оказываюсь рядом. Однако ее широко раскрытые, неотрывно устремленные на мое лицо глаза снова накладывают колдовские чары, заставляя мое тело цепенеть. А дрожащий подобно беспокойно колышущимся на ветру фиалкам стан усиливает и без того тягостное возбуждение. То ли от пронизывающего незнакомку ужаса, то ли от холода , вишневые соски вдруг приобретают тот же сумеречный оттенок, что и бутоны окружающих нас цветов. Губы, сигнализируя об опасности этой отравы, синеют следом.
Пламя Сурта!
У меня не было женщины с тех пор, как я покинул родной фьорд. Воздержание — часть воинского долга. Ничего удивительного, что посланная Локи чаровница является для меня огромным искушением. И дело не только в том, что она женщина , и что она обнажена.. Дева воистину убийственно прекрасна.
— Как твое имя, Фиалка? — вопрошаю угрюмо, осторожно касаясь при этом загрубевшими пальцами нежной кожи девичьих плеч.
Вздрогнув, чаровница приходит в исступление — с неким безумием крестится, как это привыкли делать люди ее земель.
— Господь — пастырь мой.. — взывает к своему богу шепотом. — Я ни в чем не буду нуждаться.. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной. Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня [3].
Разобрав лишь обрывки задушенного бормотания, хмурюсь. Впрочем , и те для меня не несут важности.