Страница 151 из 186
Зачем он говорит, что у меня нет выбора?
О, Аллах, прости, но он есть!
Как раньше — уже не будет никогда. Я не забуду. Не полюблю Д. снова. И уж точно я не смирюсь!
20 июля 1937 г.
О, как же меня донимают! Аллах, как я устала! Почему люди считают, что мужчине позволено все, а женщина не в праве себя защищать? Почему ты так завещал, Всевышний? Разве тебе не больно за меня? Моей матери, увы, нет. Она требует немыслимого! Говорит, что мой долг — простить Д. Отец прогремел, что ему стыдно за то, какую тщеславную дочь он воспитал. Ни разу не обидевший меня в детстве, вдруг чуть не ударил! Но в его глазах, в пелене слез, я хотя бы видела то самое сопереживание, в котором так нуждалась. Брат тоже приезжал.. Ничего хорошего не сказал.
Д. всех прогнал! Заявил, что мы сами решим эту проблему.
Как же!!!
Он, вероятно, совсем меня не знает.
Не переходя к следующей записи, притормаживаю. Давясь горькими слезами, вспоминаю стремление Ясмин сжечь усадьбу. Дикость, но именно сейчас во мне буйствует идентичное желание.
— Пусть не думает, что тебя некому защитить! — выпалила бабуля, глядя на держащегося в стороне Диму.
— Так.. — вздохнула устало. — Я не пойму, ты меня от кого сейчас защищаешь? От маньяка? Или от Люцифера?
— От всех!
— Ясмин..
— Не дай Бог что.. — выдала она, прищурившись. — Ни один из них не выживет! И мне даже не нужно будет к ним приходить. Я все на расстоянии сделаю!
Почему у Альфии не было таких близких, которые были бы готовы уничтожить тот мир, который ее раздавил?
Я не говорю, что это как раз то, что следует делать.
Нет. Я против мести.
Мстят ведь несчастные люди.
Именно такой была Альфия, ибо не оказалось ни одного человека, который бы ее поддержал. Достаточно было лишь того, чтобы кто-то один заверил, что готов воевать с ней против всего мира.
21 июля 1937 г.
Мне нужно спрятать свои вещи. Не хочу, чтобы кто-то читал то, что на душе. А защитить себя я не могу. Д. снова приходил ночью. Не понимаю, как он смеет так мучить меня! Никогда не думала, что человек, которому я отдала свое сердце, окажется настолько жестоким.
О, Аллах, он ведь продолжает растаптывать меня, когда я кричу, чтобы оставил в покое!
Бросила ему в лицо все украшения, которые дарил. Даже самое дорогое когда-то — кольцо с фиалкой. Просила никогда так не называть больше! А он продолжал!
Кара иблис! Алла каргышы тэшсен[2]!
Эта женщина ходит по саду, заглядывает мне в окна, а он и дальше все отрицает! Я видела, как у нее вырос живот. Не пойму, как это произошло? Возможно, она не человек?!
Мне очень страшно. Но больше все же противно! Так противно, что я спать не могу! Это чувство не дает покоя!
Наверное, это моя последняя запись. Ночью я спущусь в подземелье, чтобы спрятать вещи и помолиться. А завтра.. Завтра пойду в НКВД.
Нет сил слушать о том, какая я плохая жена, какая никудышная мать, какой эгоистичный человек, когда сами Фильфиневичи творят чудовищные вещи.
Пусть закон рассудит. А за ним и Аллах.
Я больше не могу терпеть.
Двадцать четвертого запланирован этот проклятый праздник — Ночь Рода. О, как же мерзко от мысли, что меня обязуют славить семью, которую я всей душой ненавижу. Ни за что там не появлюсь! Не дождутся!
Эта запись действительно является последней.
Можно бы было вернуться к самому началу. Изучить то, что я пропустила в погоне за правдой. Но, если честно, после столь тяжелых записей читать о хорошем совсем не хочется. Я так прониклась чувствами Альфии, что вместе с ней предка Фильфиневичей возненавидела.
Абсурд, но эти эмоции накладываются и на Диму. Едва он появляется в моей комнате, хочется его прогнать.
— Ты ревела, что ли? — недоумевает этот беспроглядный кретин. — Глаза красные.. И нос..
— А ты свихнулся, что ли?! — гаркаю на него в ответ. — Я не плачу!
Он мнется. Не спешит приближаться. И правильно.
— Марка не спасли, — оглашает, наконец, растерянно.
— То есть?.. Что это было? Приступ эпилепсии???
— Да какая эпилепсия.. — бормочет приглушенно. Отводит взгляд, прежде чем сообщить: — Яд.
— Яд? — повторяю я потрясенно. Не осознавая своих действий, сползаю с кровати. — Но.. Как? Каким образом его могли отравить?
— Вероятно, подсыпали что-то в обед. Примерно за полчаса до нашей встречи.
— Господи.. И что теперь? Марк Дмитриевич говорил правду? Убийца все еще на свободе? О, Боже.. Я, конечно, знала, что Ясмин ошибаться не может.. Но в этом случае, честно признаться, хотелось верить в обратное.. Кто же мать этой Ульяны? Если Марк Дмитриевич намекал на нее.. Или мне показалось? Как жаль, что он не договорил.. А следователь что думает?
— Не знаю, Шмидт, — выдыхает Фильфиневич несколько раздраженно. — Собственно, я здесь по делу. Оденься. Нам нужно пробраться в библиотеку и посмотреть списки сотрудников за тот год, в котором умерла Ульяна.
Никуда с ним идти не хочу. Но и оставить это дело возможности нет. Поэтому я натягиваю поверх пижамы толстовку и бреду за Димой к главному дому.
С порога пробирает дрожь неприятия.
Свежи ведь эмоции Альфии, которой этот дом в один момент стал тюрьмой.
— Ты необычайно молчалива сегодня, — замечает Дима шепотом, едва оказываемся внутри библиотеки.
— Думаю о том, был ли в вашей семье кто-то счастлив.. — шепчу с намеренной жестокостью.
— Послушай, Шмидт.. — выдыхает, хватая меня за руку. Цедит сквозь зубы: — Не смей никому ничего рассказывать!
— Не волнуйся, — толкаю в тон ему агрессивно. — У меня нет никакого желания бултыхаться в вашем дерьмище!
Поспешно освобождаюсь.
Держусь в стороне, пока Дима открывает тот самый шкафчик, в котором хранится самая важная документация. Пока он копается в списках сотрудников, беру с полки родословную книгу. Суматошно листаю ее страницы, пока не добираюсь до второй линии.
Дмитрий Эдуардович Фильфиневич.
Дата рождения: 9 февраля 1909 года.
Дата смерти: 12 марта 1993 года.
Второй и четвертый управляющий предприятием по изготовлению пеньковых канатов. Человек, под чьим руководством в послевоенное время были выпущены первые стальные канаты. Легендарная фигура в истории рода Фильфиневичей, сумевшая вернуть «ФИЛИНСТАЛЬ» в приватную собственность семьи.