Я тебя не хочу

— Пошли вон, блядь! — рявкаю грозно, уже понимая, что патруль не уймется. Приходится вставать. — Вы, сука, бессмертные, что ли? — гремлю, когда щенки с радостным лаем влетают в спальню и несутся прямиком на мою кровать.

Что-то душит изнутри, когда понимаю, что они ищут Шмидт. Следом за псарней на этот запах подгребаю. Утыкаюсь мордой в подушку, на которой она эти ночи спала. Вдыхаю на весь объем легких. Даже разлегшиеся рядом щенки не мешают. Только в груди, сука, такая боль распространяется, что лучше бы уже реально сдохнуть. Когда возня мелких шкуренышей стихает, слух поражают влажные хрипы личного производства. Не знаю, к какому типу эти звуки отнести. Знаю лишь то, что проживаю нечеловеческие муки.

Лежа в кромешной темноте, пытаюсь понять, почему это гребаное прошлое ранило настолько сильно. Дело ведь не только в растоптанной гордости и подорванной чести. Помимо этого я раздавлен чувствами, которые не могу постигнуть, потому что они.. Они не совсем мои. А той сущности, которая живет во мне с момента знакомства со Шмидт. Эти треклятые чувства сводят меня с ума!

Не хочу я в этом копаться. Довольно.

Два протяжных вдоха. Чей-то задушенный, словно потусторонний, стон. И я медленно погружаюсь в забытие.

Блуждаю в астрале, как у себя дома. Привык к этим странным сновидениям. В какой-то мере даже рад возвращению. Иду во тьме, двигаясь на самый громкий звук. Изначально кажется, что грохочет барабанный бой. Но как только вдыхаемый мной воздух наполняет запах свежей пеньки и машинного масла, я понимаю, что это шум производственных станков.

В запыленное окно просторного кабинета ударяет яркий луч катящегося к закату солнца. Постепенно картинка приобретает ясность. И я обнаруживаю себя за огромным письменным столом.

— Девять, восемь, ноль.. Девятьсот восемьдесят!

Это число в графе «Рабочая сила» оставляет моя рука. А озвучивает его сидящий напротив меня ребенок — девочка. На глаз никогда бы не определил, сколько ей лет. Но я откуда-то знаю, что ей четыре года. Как и то, что в прошлом месяце у нее был день рождения. В мае. Девятнадцатого.

По позвоночнику шпарит жар. Разбившись на пояснице, он охватывает низ корпуса и стремительно движется вверх. Всплески такие, будто волны разбиваются о бетонный пирс.

— Зачем тебе столько цифр, папочка?

Спрашивая это, Авелия водит пальчиком по графам производственного плана, но смотрит при этом мне в глаза.

Сердце сжимается с такой силой, будто кто-то целенаправленно рукой стиснул. А я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Чувствую, будто реально на своем месте. Будто уже много лет управляю канатным предприятием. Будто этот ребенок в самом деле мой.

— От этих цифр зависит работа нашего предприятия, а вместе с тем жизни почти тысячи человек.

Авелия забавно хмурит бровки. Какое-то удивительное чувство, распирая грудь, заставляет меня рассмеяться. Но понимая, как важно общаться с ребенком на равных, я сохраняю серьезный вид.

— Ты уже такое писал, — заявляет дочь, доставая откуда-то из-под стола деревяную фигурку АНТ-40. Прочесав самолетом по всем бумагам, со знанием дела добавляет: — Я видела.

— Писал, милая, — подтверждаю с улыбкой. — Я делаю эти расчеты перед каждым новым кварталом.

— Что такое квартал?

— Это период в три месяца. Так как в году их двенадцать, имеем четыре четверти по три месяца. Понимаешь?

Авелия кивает.

— Четыре раза по три месяца? Три и три, и три, и три. Все вместе будет двенадцать!

— Умница.

— Нам нужны сырье, машины, энергия и люди, верно?

— Верно, Ави.

— Но раз ты в прошлом квартале все посчитал, зачем снова считаешь?

— Затем, что каждый квартал мы увеличиваем производство на пятнадцать процентов. Чтобы достигнуть нужных результатов, я рассчитываю свежие значения по количеству необходимых ресурсов.

Малышка задумывается совсем ненадолго. После чего кивает и, очевидно, потеряв интерес к теме, спрыгивает со стула на пол.

— Папа! Папа! — выкрикивает с заразительным энтузиазмом, оббегая письменный стол, чтобы взять меня за руку. — Пойдем скорее к людям!

Я поднимаюсь и подхватываю Авелию на руки. Прижимаю к груди с неведанной мне ранее любовью и невыразимой тоской, которая точит душу подобно кислоте. С гордостью несу дочку в цех, где с гулом сотен машин скручиваются не просто канаты, а плетется история.

Между станками, контролируя ровность и натяжение нитей, снуют простые рабочие — суровые и порядком уставшие. Но при виде нас с Авелией все, как один, улыбаются.

— Я вот не перестаю удивляться, девочки.. — доносится до меня шепот, который каким-то странным образом перебивает шум машин. — Как же надо любить ребенка, чтобы с малых лет таскать ее за собой везде, куда бы сам ни пошел!

— И не просто таскать.. Рассказывать обо всем, что знаешь! Учить!

— Девчушка рассуждает как взрослая!

— Да, умненькая. И все благодаря отцу!

— А помните, как люди злословили, что Альфия Назировна не смогла родить хозяину сына? Глупцы!

Подскакиваю среди ночи. Виски разрывает. Да и в остальных частях тела еще таится глухая боль. Пытаясь вдохнуть достаточное количество воздуха, задыхаюсь. Тяжело идет. В груди будто какая-то спица застряла. С дико колотящимся сердцем встаю с кровати и срываюсь в путь.

Улица. Сад. Дом прислуги. Крадусь в потемках.

Тихо отворяю дверь в комнату Лии. Так же аккуратно, несмотря на слабость в руках, прислоняю и закрываю изнутри на ключ. Лишь поймав в фокус спящую Фиалку, совершаю требуемый организмом глоток кислорода. Когда с облегчением выдыхаю, девчонка открывает глаза.

— Ты пришел.. — протягивает она сонно.

Не уверен, что заслуживаю столь спокойную реакцию. Есть вероятность, что все это происходит в мороке ее сна. Но, блядь.. Я в таком отчаянии, что готов воспользоваться абсолютно любой возможностью.

Скидываю одежду и быстро забираюсь под одеяло.

Глаза Лии расширяются, когда со стоном прижимаю ее к себе.

— Прости.. Не ори.. Я псих.. Виноват.. Прости.. — тарабаню я сбивчивым шепотом. — Я здесь.. — сглатываю с таким трудом, словно мне не ебучую гордость проглотить пришлось, а булыжник. — Я здесь, потому что не могу без тебя.

Фиалка едва заметно кивает. А может, и не кивает вовсе.. Блядь.. Блядь.. Я не знаю.

Она просто закрывает глаза.

— Давай спать, — шелестит сухо и, ныряя мне под подбородок, прижимается крепче.

Я напрягаюсь, зажмуриваюсь и испускаю последний тяжелый вздох. Только после этого по моему телу вместе с теплом растекается исцеляющая благодать.