Страница 7 из 29
— Эта горячая белокурая психопатка в парке вдоль Океанского бульвара.
— Насколько горячая?
— У некоторых парней от одной мысли о том, как бы её затащить в постель, пломбы бы расплавились.
— Сведёшь меня с ней?
— Не смешно, Гиллиган.
Последнее, что было нужно Пого — идеальному калифорнийскому серферскому парню, — это чтобы он за кем-то бегал. В его случае обычно бегали за ним, а он был тем, за кем бегают, — истину, которую он, похоже, не любил признавать. Свою внешность он считал раздражающей — отчасти потому, что те, кого тянуло к нему лишь из-за лица, чаще всего оказывались утомительными.
Он был так поразительно красив, что Макани не могла подобрать ни одного слова, которое бы его описывало. Даже в гавайском языке, склонном к певучей гиперболе, не хватало слов. Он был не просто нохеа или майкаи. И хуа-пала куму тоже не годилось. Когда в чьей-то красоте присутствовал элемент сексуальной притягательности, гавайцы выражали это всегда поэтически — метафорой, с отсылкой к дождю, туману или брызгам, — потому что в гавайском не было слова, означающего сексуальный. В случае Пого ближе всего она могла подойти к описанию, прибегнув к слову слава как к синониму мужской красоты: Ханохано Пали-ули и ка уа ное, — так говорили о красивых мужчинах, и это значило: Слава Пали-Ули — туманная морось. Смотровая площадка Пали была самым драматичным местом на островах: впечатляющий тысячефутовый обрыв в низкой точке гор Кулау, где пассаты прорываются с громадной силой. Но, как ни странно, даже мощь тропических ливней и ярость ветра, вместе с головокружением от тысячефутового падения, не передавали того, что Пого делал с ней — в первый раз, когда она его увидела, и в десятитысячный тоже.
Если бы он умел читать её мысли, ему стало бы неловко. Ему хотелось быть просто одним из парней. При всей своей исключительности он искренне не видел в себе ничего исключительного. Если ему и хотелось, чтобы им восхищались, то только за серфинг. Он катался на ураганных волнах — дрожащих монолитах, — рвал их в клочья стилем, не позволяя себе страха, крича от восторга даже тогда, когда понимал, что скользит по водяному гробу, который вот-вот сложится и вышибет его с доски, словно молотом.
Он бы умер со стыда, если бы она сказала ему, что его скромность делает его для неё — да и для любой женщины с половиной мозга — ещё желаннее.
— Эту белокурую психопатку зовут Урсула Джин Лиддон, — сказала Макани. — Она держит сестру-близнеца в комнате без окон, мучает её, морит голодом. Скоро она её убьёт.
Пого сел ровно, свесил ноги с шезлонга и оказался напротив Макани — колено к колену.
— Какая комната? Где?
— Она живёт в одном из тех посёлков с охраной у ворот, в Ньюпорт-Кост.
Он нахмурился.
— Не похоже на место, где такое бывает.
— А где бывает? Мы должны исходить из того, что это её дом, — пока не обыщем его и не исключим.
Анонимный сигнал полиции не воспримут всерьёз — особенно когда обвиняемая богата и, по внешним признакам, безупречна.
Макани не смела раскрыть свой паранормальный дар, пытаясь добавить себе убедительности. Она могла бы прочитать у полицейских их тёмные секреты и желания и тем самым доказать, что не врёт, — но какой ценой? Её сочли бы фриком… и опасной.
Как всегда, делать то, что нужно, выпадало ей. А теперь — им с Пого.
— Расскажи остальное, — сказал он.
Она рассказала.
Пого покачал головой.
— Ну да, психопатка. Отшить тебя вот так — это уже диагноз.
— Она не по девочкам. И если ты подумаешь, то вспомнишь: я — тоже.
— Это не оправдание, — заявил Пого. — То есть… посмотри на себя.
Макани хотелось его поцеловать. Она замешкалась.
С каждым поцелуем, с каждым прикосновением она рисковала прочитать его. Хотя она ни разу не увидела в нём ни подлости, ни недостойного желания, он был человеком — и вероятность, что однажды он её разочарует или даже шокирует, нельзя было назвать ничтожной.
Тяжелее было ему: он знал, что для неё любой поцелуй или прикосновение может стать окном в его разум, в душу, которая в нём живёт. С ней у него не могло быть злых секретов; он не мог скрыть никакую порчу, никакую подлость, никакую аферу; не мог прикрыть ни одного порока. Он не мог бы её ни в чём обмануть — разве что в доброй внезапности, рождённой заботой или любовью, потому что в других она могла читать только тёмные места.
Пого протянул руку — и она тоже. Он взял её ладонь, сдавая свою приватность, и солнечный день не омрачился никаким откровением, поднявшимся от него к ней по телепатическому мосту, который её страшный дар прокладывал между людьми.
Она решилась на поцелуй — и он тоже.
Чайки летели в купели солнечного света. Рыбы плавали в прохладе гавани. Далёкий женский смех был так музыкален, перетекая над водой, что мог бы принадлежать и гулякам на одной из множества лодок; но в эту минуту тихого волшебства, быть может, это было веселье русалок.
Один поцелуй — и тогда она сказала:
— Ещё кое-что я увидела и не сказала тебе, а должна была… Эта тварь, Урсула Лиддон, если бы могла, вырезала бы мне глаза.
— Мы ей не дадим такой возможности.
— Значит, надо это сделать.
— О да, — согласился он. — Надо надрать кое-кому задницу.
— Или погибнуть, пытаясь.
— Такое тоже бывает.