Последний час

Макани не знала, какой из двадцати шести режимов семнадцати маленьких инструментов он использовал. Но за две минуты он снял часть кожуха; должно быть, замкнул нужные провода — потому что ворота дрогнули и начали откатываться в сторону.

— Не знаю, как у нас с этим мужчиной всё сложится, — сказала Макани Бобу. — С моей ведьминской силой и с тем, что у него нет никакой приватности каждый раз, когда я к нему прикасаюсь. Но так или иначе, Бобби, тот парень — когда-нибудь станет твоим папой.

Боб радостно тявкнул, будто понял.

Хотя Урсула сидит неподвижно, она остро чувствует свою готовность к скорости. В футболке, шортах, кроссовках — она ураганный ветер, который только ждёт, когда шторм соберётся в кулак. Она молния, которая только ждёт вспышки.

Пистолет лежит поперёк её бёдер, а руки по бокам — будто обрамляют его.

Её бёдра такие тёплые под ладонями.

Её руки, которые не знают покоя, кажутся такими сильными на её бёдрах.

Она — хозяйка своего мира, этого мира. Ей не нужен никто, кроме неё самой. И уж точно ей не нужна никакая вторая Урсула по имени Ундина.

— Ну так что, Ундина? Ты правда, правда меня прощаешь?

Пока Урсула настойчиво повторяет вопрос, Ундина приподнимает голову.

Злобный близнец знает, какой из двух пистолетов лежит поперёк бёдер сестры. И всё же, возможно, она дерзает надеяться.

— Когда ты начала нестись через школу, — сказала Урсула, — сначала на год впереди меня, потом вдруг на два… я каждую чёртову ночь ложилась спать и желала, чтобы с тобой случился инсульт или кровоизлияние в мозг — что угодно, лишь бы ты стала дурой.

Ундина никогда прежде этого не слышала. Заинтересовавшись, словно гадая, к чему приведёт это признание, она приподнимается, садится.

— Я могла лежать в постели час, больше — просто кипела от несправедливости и желала тебе повреждения мозга. У тебя не было права быть умнее меня. Мы должны быть одинаковыми.

Сидя, широко раскинув ноги, как ребёнок, Ундина упирается ладонями в матрас по обе стороны от себя — будто упадёт навзничь, если не подстрахуется.

— Ты ничего не сделала, чтобы заслужить свои мозги. Я завидовала тебе, завидовала твоему уму. И почему бы нет? У жадных всегда есть то, чего они не заслуживают. Я всегда — всегда — презирала людей, у которых есть то, чего они не заслуживают.

Грязные спутанные волосы Ундины сползли на лицо. Она смотрит сквозь эти сальные золотистые пряди; зло так и бьёт из её голубых глаз. Какая ярость в этом голубом.

— А когда ты пролетела колледж и уехала жить одна — писать и рисовать, — а я осталась под крышей Папочки, под его большим пальцем… я уже не желала, чтобы у тебя случился инсульт и ты оглупела. Я желала тебе смерти. Тысячу раз. Тысячу раз по тысяче.

Снова прибегнув к стратегии, которая раньше уже проваливалась, Ундина заговорила голосом, в котором было столько же сострадания, сколько боли от голода и усталости:

— Всё хорошо. Я понимаю. Правда понимаю. Я люблю тебя. А как же иначе? Ты моя сестра. Моя единственная сестра. Я прощаю тебя.

Вот что нужно Урсуле.

Эта фальшивая доброта.

Это неискреннее милосердие.

Этот густо налитый сироп, эта патока липкой, притворной жалости.

Это бесит её. Это оправдывает её. Это ведёт их к самой возмутительной из всех лжей Ундины — той, что прозвучала четыре дня назад и которая, если повторится, станет её последним обманом, последними словами в её жизни.

Урсула подзуживает:

— Я делала такие жестокие вещи. Посмотри на себя — во что я тебя превратила, какое ты теперь жалкое зрелище. И знаешь что, Ундина? Мне это нравилось. Мне нравилась каждая сладкая минута.

Пого загнал «Хонду» внутрь территории, носом к улице, и закрыл ворота.

Макани подумала, не оставить ли Боба в машине — в безопасности, — но Пого хотел, чтобы пёс пошёл с ними. Между лабрадором и этой необычной женщиной была связь — больше, чем просто пёс и хозяйка; возможно, в этом было что-то от её паранормального дара, пусть животных она и не читала прикосновением. Пого чувствовал: Боб не сорвётся в самый неподходящий момент — не залает, не выдаст их, не унесётся за каким-нибудь запахом, интересным ему, но никак не связанным с их целью. Как сёрфер, который давно научился угадывать, какая волна из серии стоит того, чтобы на ней встать, он привык доверять своему чутью.

Они поспешили к «Мерседесу», стоявшему в густой лиловой тени большого здания, в десяти футах от двери человеческого роста. Пого попробовал — дверь оказалась не заперта. За ней, под рядами верхних ламп, открывалось огромное пустое помещение — мрачное, как заброшенный бункер давно проигранной войны.

Сжимая баллончик в правой руке, с указательным пальцем под откидным предохранителем, он был готов нажать на клапан. Макани тоже держала свой баллончик наготове.

Пого стало немного неловко — будто они пришли на перестрелку с водяными пистолетами. Потом он подумал, что хотя бы мог взять с яхты багор или из «Хонды» монтировку.

Вооружённый собачьим дыханием и полным ртом зубов, Боб протиснулся между ними, проскочил мимо Пого и первым вошёл в здание.

— Ты меня не прощала, — сказала Урсула. — Нас носили в одной утробе, кормили одним молоком, мы росли у колен одного отца. Ты не способна на прощение, не больше, чем я.

— Я знаю, что ты меня не отпустишь, — сказала Ундина. — Я с этим смирилась.

Она сидит, раскинув ноги, сломленная — оборванная, треснувшая кукла.

— Я смирилась со смертью, — тихо сказала она.

— Ты ни с чем не смирилась, Ундина. Ты всегда строишь планы. Всегда была такой. Я знаю тебя.

— Я смирилась, — повторила Ундина. — Значит, остаётся либо злость, либо жалость; либо горечь, либо прощение. Я не хочу умирать злой и горькой.

Сука снова собирается туда — к большой лжи, за которую получит пулю сквозь зубы, и выйдет она у неё из затылка.

Урсула выуживает из кармана шорт маленький ключик, отпирающий кандалы на лодыжке Ундины. Есть возможность для последнего изысканного мучительства.

Пистолет в правой руке — и Урсула поднимается со стула.

Ундина тщеславна. Глядя снизу вверх на сияющую сестру, она должна задыхаться от горя: непорочная красота Урсулы — жгучее напоминание о том, в какого отталкивающего урода превратилась она сама.