Страница 17 из 29
Всё оказывается не так просто.
Левая нога матери странно вывернута и явно сломана. При падении она ударилась головой о землю и ошеломлена.
Из второго внутреннего кармана куртки Урсула вынимает подкову. К отверстиям для гвоздей она заранее прикрепила две прочные проволоки.
Мать начинает приходить в себя и, злобно ругаясь, проклинает боль.
Пока Урсула сидит на земле и приматывает подкову к подошве правого ботинка, мать визжит, требуя, чтобы та бежала за помощью, чёрт возьми, чтобы шла сейчас же, сейчас, скорей, беги, беги, беги.
Урсула встаёт. Поднимает правую ногу.
Глаза матери расширяются.
Урсула изо всех сил наступает на открытое горло матери.
Срабатывает. И одного раза достаточно.
Урсула снимает проволоку, отходит ярдов на пятьдесят и бросает её в канаву. Подкову убирает в карман.
Она оставляет свою лошадь, Жасмин, и взбирается на Саффрон, которая уже достаточно успокоилась, чтобы на неё можно было сесть.
Её объяснение, почему она едет домой на Саффрон: материнская лошадь быстрее её собственной.
Как она рыдает и воет, когда приносит эту новость. Мать страшно ранена. Она может умереть. Урсула безутешна, наполовину обезумевшая от горя.
Почти все мчатся туда по земле — на внедорожниках и пикапе.
Двое слуг, оставшихся с Урсулой, не могут её утешить. Она твердит, что должна хоть что-то сделать для матери, но всё, что она может, — позаботиться о Саффрон. Под её слёзными мольбами слуги позволяют ей одной заняться кобылой в конюшне.
Саффрон — милашка. Она не брыкается и не шарахается, когда Урсула перочинным ножом выковыривает из её крупа единственный свинцовый шарик и обрабатывает крошечную ранку антисептиком.
Урсула снимает сбрую, вытирает кобылу, заводит её в стойло и привязывает кормовую сумку.
Лошадь, кажется, благодарна. Урсула понимает, почему.
С тех пор она больше никогда не ездит верхом. Как можно сесть на лошадь после того, как лошадь убила её любимую мать?
Теперь, в подвале фабрики, говоря с Ундиной, усыпанной волдырями, Урсула повторяет:
— Я всё делала. А ты не делала ничего. Ничего.
В люминесцентном свете, который так любит её, она возвращается к стулу с жёсткой спинкой — скромному трону ледяной королевы.
Она кладёт пистолет обратно в холодильник, рядом с другим.
Охлаждённое, освежающее пино гриджио. Она отрезает белый клин шампанского чеддера и ест сыр прямо с лезвия ножа.
Приниженная Ундина лежит на матрасе в молчании.
Через некоторое время Урсула говорит:
— Через несколько дней после похорон, когда ты вернулась в колледж, я пошла к папочке, изображая отчаяние. Из него вышел никудышный утешитель.
Ундина молчит. И это мудро.
— Прижаться к нему — всё равно что прижаться к пугалу, набитому метлами и соломой. Я сказала, что мать была так красива, что он, должно быть, полюбил её с первого взгляда.
Она съедает немного сыра.
— Знаешь, что он ответил? Он сказал: не материнская красота его покорила. Её сила. Её власть. Её соревновательный характер. Её настойчивость — выигрывать во всём, за что бы она ни бралась.
Пино гриджио превосходно.
— Я спросила: так же ли я хороша собой, как мать, — и бесчувственный ублюдок сказал: «Ты красивая девочка, Урсула, но и вполовину не так красива, как твоя мать. Никто не может быть».
Ундина переворачивается на бок, открывает глаза.
Урсула смакует сыр, прежде чем продолжить.
— Потом он сказал, что я действительно так же сильна, как мать, может, даже сильнее, не менее решительна, не менее соревновательна.
Кончиками пальцев Ундина осторожно ощупывает бугристые волдыри, уродующие лицо.
— Что-то было в том, как он это произнёс, что-то было в его взгляде… и мне показалось: этот сукин сын знает, что я её убила.
Ундина слышала многое из этого раньше — но не эту часть.
— У меня было чувство, что папочка с облегчением избавился от неё. И странно, правда, как после этого я стала его любимицей? Как он перестал настаивать, чтобы я поступала в колледж, и вместо этого начал баловать меня так, как никогда прежде.
Ундина закрывает глаза.
— Но не мог же он подозревать, что это я её убила. Если бы он подозревал, разве не понял бы он, что однажды я могу избавиться и от него тоже? Хотя… может, и нет. Папочка был самовлюблённым ублюдком. Он так любил себя, что не мог вообразить: кто-то не восхищается им и не обожает его.
Урсула и Ундина какое-то время молчат. Сёстры делят минуту близости.