Вопреки твоим обидам

- И никому не сказали? - удивилась я.

- У меня даже имени до пяти лет не было, и нигде никаких записей обо мне. - Посмотрела на меня Жаргалсайхан. - Зло находит человека по имени. Значит, где-то тёмное что-то сказали. А нет имени и как искать? Родители меня звали красавицей и своим счастьем. Так и назвали, Красивое счастье. А потом, когда от мужа сюда вернулась, я жить не хотела, всё говорила какая же я красавица, какое счастье, если вот так... А потом увидела, как моя мама плачет. И так я разозлилась, слово очень злое о себе сказала, очень грязное, меня никто в жизни так не называл! И у мамы прощения просила. Этот платок я ей вышила, с пожеланием, чтобы он никогда ей не пригодился. Вот и лежит здесь, как память о ней, и напоминание мне.

- А ключ? - решила увести тему я.

- Это от юрты, - незаметно вытерла глаза и улыбнулась Жаргалсайхан. - А вот вторая вещь, сейчас... Вот оно. Держи, дарю.

В руки мне она положила свёрток из ткани, подозрительно напоминавшей детскую пелёнку. А внутри оказалось платье. Белое платье с очень красивой сине-красной вышивкой по вороту и по переду.

- Когда у меня сын родился, мы с мамой это платье сшили, и я украсила вышивкой. - Рассказала она.

- Для его будущей жены? Алии? - спросила я.

- Не о невестке я думала, - засмеялась мама Булада. - Грудь у девушки должна была быть в моём представлении большая, молочная, чтобы моих внуков кормить, бёдра широкие, чтобы рожала легко, видишь, как подол идёт? И ростом должна быть не как я, полтора метра. Чтобы сын мой был её выше, а значит и сам ростом не обижен.

- Не знаю каким образом, но судя по результату, это работает, - засмеялась я. - Ростом точно удался.

- А что касается Алии, - сложила руки на груди Жаргалсайхан. - Вот знаешь, зверь есть такой, лиса. Все им восхищаются, и красавица, и плутовка. Пока эта красавица в их птичник тропу не набьёт. Сразу о красоте забывают.

- Но она действительно очень красивая, - вспомнила я девушку в магазине.

- Это как посмотреть, если на шапку, то да, - фыркнула Жаргалсайхан.

Как будто под настроение, царящее в доме, и погода на улице успокоилась. Но провести вечер дома не удалось. Приехал один из работников с новостью, что сразу несколько коров начали телиться. Булад маму одну конечно не отпустил, уехав с ней. И в натопленную баню пошла я одна.

Уже сидя в своей комнате и рассчëсывая волосы, я вдруг решила, что надо примерить платье. По длине оно село идеально, только в груди чуть жало. Но тут это было скорее плюсом. Очень уж выгодно смотрелся вырез.

Дурные мысли видно ходят исключительно парами, потому что я пошла в хозяйскую комнату и взяла ключ от юрты. Проходя мимо бани, заметила, что свет в предбаннике горит.

- Странно, вроде выключала, - задумалась я. - Но ничего, обратно пойду, проверю ещё раз всё и выключу.

Замок провернулся легко. Дужка вышла из гнезда даже не скрипнув, а вторая дверь открылась от простого толчка.

В середине юрты горела небольшая печка, света от которой было достаточно, чтобы осмотреться. Обувь я оставила у порога, поэтому ступни мгновенно почувствовали мягкость ковров на полу.

Свет огня добавлял какой-то таинственности, тени плясали на резьбе, украшавшей юрту изнутри. Я не удержалась и раскрутилась, заставляя подол платья виться вокруг.

Вдруг вспыхнули шары-светильники под потолком. Их приглушённый свет сейчас показался ярким.

- Лена? - у двери стоял Булад.

- Ты вернулся? - спросила я растерявшись.

- Да, вроде всё хорошо, мама осталась понаблюдать за телятами. Завтра в обед её заберу. Пошёл в баню, а по выходу смотрю, дверь в юрту открыта. А оказывается это одна любопытная Куница здесь танцует, - усмехнулся он. - Откуда платье?

- Твоя мама подарила, - вскинула я голову. - Нравится? Или опять что-то не так?

- Лена, - подошёл он ко мне, оставив куртку на полу у входа.

Видно выходя из бани, он решил не заморачиваться с тем, чтобы лишний раз одеваться и раздеваться. Поэтому накинул её прямо на тело.

Его ладони легли на мою талию, прошлись вверх по рёбрам, сжав их до тянущей боли, а сам он упёрся своим лбом в мой.

Долгие минуты я слышала только стук собственного сердца и треск пламени в печи. Ждать было невыносимо тяжело. Я положила свои ладони ему на грудь. Провела вверх, чуть задержалась на шее...

- Я уже не могу тебя отпустить, не сейчас, - глухо произносит он. - И всё разрушится... Из-за меня.

- А так всё разрушится просто так, а может и нет. Как мы это узнаем? - голос почему-то дрожит и плохо слушается.

Я смотрю в его глаза, и кажется весь мир перестаёт существовать. В этот раз решение принимает он. Первое касание губ очень неуверенное, то ли сомневается, то ли ждёт разрешения. А потом на меня обрушивается чистая сила, какой наверное мог бы быть буран, что бушевал ещё сегодня утром.

Внутри словно разгорается пламя, сносящее напрочь тщательно выстроенные для самой себя рамки и границ. Дикое, первобытное чутье, что оказывается всё это время было живо, буквально захлëбывается ликованием, что можно быть настоящей. Вот сейчас, с ним, он не испугается.

Я сама разрываю наш поцелуй, но лишь чтобы вцепиться зубами в его кожу, чуть ниже ключицы.

Булад рычит, словно дикий зверь, задирая голову и подставляя мне беззащитное горло. Но я лишь резко провожу линию вдоль кадыка к подбородку языком. Он снова ловит мой язык в свой плен. Не отпускает, не позволяет очнуться, бережно, в противовес огненному напору своего поцелуя, опускает меня на пол, аккуратно помогая избавиться от платья.

Это последнее действие, что сочетается с понятием аккуратно. Его поцелуи смешанные с укусами обжигающими клеймами ложатся на мою кожу. Жалят плечи, живот, бёдра. Его пальцы впиваются в мышцы. Но вместо боли я ощущаю голод и рычу от раздражения. Всегда терпеть не могла все эти прелюдии, непонятно с какой целью придуманные! Либо вы хотите друг друга, либо нет!

- Ты меня с леденцом перепутал? Долго ещё облизывать будешь? - запускаю я пальцы в его волосы, благо он склонился над моим животом, и дёргаю, оттягивая его голову назад.