Страница 87 из 90
62
Эстер
Семь лет спустя
Небо затянуто тучами. Дождь барабанит в стеклянную крышу веранды, а изнутри душат слезы.
Мы все знали, что Пол болен. И он прожил гораздо больше, чем предвидели доктора. Но к потере близкого человека невозможно подготовиться. За эти годы Пол стал заботливым дедушкой своих внуков и моим отцом. Пол принял меня как родную дочь. Он поддерживал меня во всех начинаниях, даже в моем стремлении открыть студию танцев для детей.
Я помню, как Пол, больной и с тростью, вступился за меня перед родителями. Они пытались что-то мне высказать по поводу судебного процесса против Роба, который тогда только вышел из комы и был признан невменяемым.
Слезы текут, но я стараюсь сдержать всхлипы, потому что дети, устроившиеся между мной и Хантером на широком диване, только что уснули. Не хочу их будить. Для всех это был тяжелый день — день похорон любимого дедушки.
На четырехлетней Оливии черное платье, которое она отказалась снимать. Она вцепилась в своего любимого папочку мертвой хваткой. Шестилетние близнецы Габриэль и Джоэль в помятых темных рубашках, как и их отец, прижались друг к другу спинами.
Так мы лежим впятером где-то час. Ну, почти впятером — под бока к нам приткнулись изрядно постаревшие, но громко мурлыкающие Ньютон, Зульфира, Люциус и Франциск. Боюсь, что им тоже недолго осталось… Даже животные тоскуют по хозяину.
Хантер приподнимается первым, сместив недовольно, хрипло мяукнувшего Люциуса. Сильными руками муж бережно прижимает к груди свою дочь. Она кажется в его руках маленькой феей. Заботливо поправляет ее светлые, золотистые волосы.
Мы встречаемся с ним взглядом.
Глаза Хантера покраснели, это видно даже в свете тусклых садовых ламп и горящего светильника из коридора.
Я молчу. Укрываю мальчишек пледом и иду за Хантером, который несет Оливию в ее комнату. По дороге делаю знак Тесси, чтобы та присмотрела за ребятами.
Слезы все еще текут по щекам, пока я наблюдаю за мужем, с невероятной деликатностью для огромного грозного мужчины укладывающим малышку в кровать.
Горько. Тоскливо.
Но жизнь продолжается. И нам нужно следовать вперед, как того хотел Пол.
Хантер расправляет плечи и подходит ко мне. Обнимает. Крепко.
— Отец… хотел, чтобы я отдал тебе кое-что, — шепчет он и берет меня за руку.
Хантер ведет меня вверх по старинной лестнице, на самый верхний этаж виллы, на чердак.
Я молчу, потому что целый день не особо хочется разговаривать.
Дверь на чердак низкая, так что мне и особенно Хантеру приходится пригнуться, чтобы зайти внутрь. Но само помещение оказывается очень даже просторным. В центре стоит большой стол, на котором разместился альпийский пейзаж с заснеженными горами, игрушечной железной дорогой, мостами и горными водопадами, а также старинные коллекционные поезда, достойные музея. Похоже, одно из увлечений Пола.
Хантер проходит вглубь, к нескольким полотнам, упакованным в плотную бумагу. Похоже, картины. Их… с десяток.
Хантер первую из них и несет к свободной части стола, на котором расположились игрушечные поезда. Я следую за мужем. На упаковке нахожу прикрепленный конверт с моим именем, написанным почерком Пола.
Сердце начинает тревожно биться.
— Это… тебе, — хрипло произносит Хантер.
Я беру послание и открываю его подрагивающими руками.
«Дорогая Эстер,
Мой дядя был влюблен в твою бабушку до безумия. Увидев все картины, ты поймешь, насколько мужчины, носящие фамилию Келлер, боготворят своих женщин. Мы можем быть угрожающими, опасными собственниками, лишающими воли, но никогда не навредим своим возлюбленным. В нас есть темнота, но, если спрятать ее, она сжирает изнутри.
Я оставляю эти картины тебе. И пусть они станут напоминанием о том, что без возлюбленной Келлеры угасают.
Позаботься о моих внуках, дорогая, особенно когда поймешь, что они нашли ту самую. Позаботься о моем сыне — он до безумия в тебя влюблен.
Обо мне не переживай, я счастлив, что наконец-то встречусь с ней… с любовью всей моей жизни.
Ваш Пол.»
Я взрываюсь слезами, всхлипы вырываются вместе с хлюпающими звуками.
Хантер выхватывает из моих рук послание и быстро читает.
— Черт, ему лучше быть рядом с мамой, иначе я спущусь за ним в ад, — бросает он, откладывает послание и прижимает меня к себе.
— Он был таким… добрым, Хант… — реву я. Вообще-то это я должна успокаивать Хантера, а получается… наоборот.
— Эстер, дорогая, думаю, что там ему будет чуточку полегче, — муж поглаживает меня горячей ладонью по спине, как делает всегда, когда успокаивает.
— Да… Да… — я понимаю, но все равно больно. — Он будет смотреть на нас глазами наших детей. Он все равно будет рядом. — Хочется успокоиться, но я делаю только хуже. Несу какую-то чушь.
— Давай посмотрим, что нарисовал брат моего дедушки, — произносит Хантер, когда мои всхлипы затихают.
Наверно, стоило бы просто уйти с этого чердака, потому что сегодня я рискую захлебнуться слезами.
Хантер помогает мне распаковать картину за картиной. От каждой екает сердце. Я вижу юную бабушку, прогуливающуюся по лесу в поисках грибов. Бабушку, со всей элегантностью аристократки высаживающую розы в сад. Бабушку, лежащую на расстеленном покрывале на лужайке рядом со знакомой виллой, — она читает книги.
На всех картинах бабушка кажется… ангелом… светом. И в каждой из картин присутствует едва заметная тень человека… который не решается к ней подойти. Он словно ждет… ждет, пока бабушка позовет его…
Так, как я позвала Хантера.
В моей голове что-то щелкает.
Резко поворачиваюсь к мужу, нахожу его губы и целую. Вспухшее лицо щиплет от слез, но мы жадно поглощаем друг друга, словно до нас только что дошло, насколько безумно мы влюблены друг в друга.
Хочется верить, что мое желание позвать Хантера, даже не зная, кто он, было судьбой. Так или иначе нам суждено было встретиться и быть вместе. Конечно, надеюсь, что моя дочь не будет такой безрассудной…
А что… если бы я не позвала его?
Еще несколько мгновений — и в моей голове становится пусто.