Страница 38 из 58
Добегаю до фермы Патра, запыхавшаяся, растрепанная, взбудораженная. Танука, увидев меня, вскрикивает:
— Люба! Что с тобой? Ты вся мокрая!
— В реке купалась, — выдавливаю я.
— В реке? В первый день суховеев? — глаза Тануки становятся круглыми. — Да ты что! Это же опасно!
Она утаскивает меня в дом, и через несколько минут я уже сижу на террасе в ее чистом и сухом платье, а мое собственное, мокрое, развешано на перилах, и быстро сохнет под напором горячего ветра.
На террасе появляется Гела. Лицо ее усталое, задумчивое.
— Ходили в горы, — объясняет она тихо. — Сегодня день памяти духов. Начинается период большой жары. Двадцать четыре дня суховеев.
— Отличное время для продажи лимонадов, — шутливо отвечаю я, но Гела не поддерживает разговор.
Мы сидим молча. Она смотрит куда-то в сторону гор, а я на свое платье, трепещущее на ветру.
— Нам следовало предупредить тебя о суховее, — тихо говорит Гела.
— Вы и так очень много делаете для меня. Мне не хочется быть беспомощным ребенком, который ничего не знает и зависит только от доброты окружающих. Поеду в город и поищу какую-нибудь книгу, которая рассказывала бы о вашем мире. О обычаях. О том, что можно, чего нельзя. А то я, как слепой котенок.
Гела кивает, и мы сидим молча, глядя на трепещущие под ветром ветви деревьев в саду. Из дома выходит Вахо, в его руках старая, потрепанная книга в кожаном переплете. Он молча протягивает ее мне.
— «Иргуин», — читаю я вслух выцветшие золотые буквы на обложке.
— Детская книга об устройстве мира, — тихо говорит он. — Но для тебя как раз подойдет.
Когда он уходит, Гела печально смотрит вслед. Она берет у меня книгу, листает и протягивает, раскрыв на одной из страниц. «Красные триксы, — читаю я, — период летнего межсезонья, когда жара безжалостна, а ветер жгуч. Начинается с дня духов, когда вспоминают умерших и просят у богов для них лучшей судьбы».
— С того дня, как Кела пропала, он каждый год в день памяти духов ходит в горы, — говорит Гела, глядя в сад. — Просит богов быть к ней милостивыми.
У меня перехватывает дыхание.
— Пропала? Я думала… мне говорили, она умерла.
— Пропала, — качает головой Гела. — Десять лет назад. Ее родители были очень богаты. Наняли лучших охотников, магов-искателей. Искали месяцами. По всему выходило, что ее в горах волки разорвали. Нашли только клочья платья и амулет Первоматери, с которым она никогда не расставалась. — Гела замолкает, сглатывая комок в горле. — Это было черное время для всей семьи. Вахо любил ее до умопомрачения. Тануке было всего четырнадцать, я тогда и пришла сюда, жить с ними. А родители Келы… Они так и не смогли смириться. Ушли паломниками в пустыню, искать утешения у богов.
Я сижу, ошеломленная, прижимая к груди детскую книжку. Мои жалкие подозрения, мои дурацкие сомнения кажутся теперь таким мелким, такими глупыми по сравнению с этой бездной горя. Они хотели купить сад? Ну и что? Может, для Тануки, чтобы было наследство? Может, чтобы забыться в работе? Гела тогда здесь даже не жила.
Стыд сжигает меня изнутри жарче любого суховея.
— Люба, а ты зачем приходила-то? — спохватывается Гела, вытирая уголок глаза.
Я смотрю на ее усталое, доброе лицо, на висящее на перилах мокрое платье — немой свидетель моего глупого приключения, на книгу в моих руках — молчаливый дар человека, сломленного потерей.
И принимаю решение. Честность — не всегда лучшая политика. Иногда лучшая политика — это молчание, которое бережет покой тех, кого ты любишь.
— Да так… — говорю я, и голос мой звучит приглушенно. — Хотела спросить насчет телеги. Вы говорили, у вас старая есть, ненужная. Не одолжите на время? Для базара.