Тень твоей гордости

Глава 16

Глава 16

Глава 16

Глеб

Я считал их. Всё это время. Как в прежней жизни считал квартальную прибыль, с точностью до цента, до секунды. Только теперь я считал не деньги, а минуты, которые отделяли меня от неё.

Первая неделя. Я боялся дышать. Честно. Боялся, что если сделаю лишний вдох, то сорвусь. Сорвусь и позвоню ей в три часа ночи, хотя знал, что у неё бессонница, знал, что она не спит. Или приеду без предупреждения, схвачу за руку, вдохну запах её волос — и не отпущу уже никогда. Я держал дистанцию так, как канатоходец держит баланс над пропастью: каждый шаг мог стать последним. Привозил кофе в её кабинет ровно в восемь, оставлял на краю стола — и уходил. Не задерживался. На совещаниях спрашивал её мнение первым — и замолкал, давая ей пространство. Я учился слушать. По-настоящему. Без того, чтобы прокручивать в голове следующий аргумент, без привычного «я знаю лучше».

На вторую неделю страх стал отступать. Не исчез — он просто сдвинулся, уступив место чему-то такому, чего я не чувствовал очень давно. Спокойствию. Это ощущение было странным, почти чужим. Как примерять одежду, которая тебе велика.

Она пришла в среду и разнесла финансовый отчёт в пух и прах. Сухо, аргументированно, ни разу не повысив голоса. Тот самый финансист — который когда-то советовал нанять ей замену — сидел красный, вжав голову в плечи, и не смел возразить. А я сидел и смотрел на неё. И видел не вице-президента с безупречной аналитикой. Я видел женщину, ради которой, если бы она попросила, спалил бы компанию дотла. И ни разу бы не оглянулся на пепелище.

После совещания она задержалась у моего стола. На секунду мне показалось, что в кабинете закончился воздух.

— Ты не перебивал, — сказала она.

Не вопрос — констатация. Я поднял на неё глаза, чувствуя, как предательски дергается уголок губ.

— Я учусь.

Она чуть наклонила голову, рассматривая меня, и я увидел в её взгляде ту самую искру, которую не замечал последние семь лет.

— Продолжай, — сказала она и вышла.

А я остался стоять посреди кабинета, чувствуя себя парнишкой, который только что получил зачёт по предмету, который ненавидел всю жизнь. Премию, за которую я не сделал ничего, — просто промолчал.

Первое свидание случилось на девятнадцатый день. Я пригласил её в тот же ресторан, где мы ужинали шесть лет назад. Там, где играл джаз, и где она всё ждала предложения в том дурацком сером платье. Услышав название, она долго молчала. Глаза потемнели. Я видел, как она перебирает воспоминания, как ищет в них ту боль.

— Ты уверен? — спросила она наконец.

— Я хочу переписать этот момент. Заново.

Я заказал лимузин. Не для того, чтобы пустить пыль в глаза. Просто я хотел, чтобы этот вечер выпал из общего ряда. Чтобы каждая секунда в нём была новой, чтобы она запомнила каждую деталь и не смогла бы сравнить её с той, старой.

Когда чёрный автомобиль остановился у её дома на Петроградской, я вышел и открыл дверь сам. Отправил водителя жестом — это я должен сделать один. Эмма вышла из подъезда, и меня накрыло. Красное платье. Не серое. Красное. Новое. Новое платье для нового начала. У меня перехватило дыхание, и я, кажется, даже забыл, как меня зовут.

— Ты прекрасна, — выдавил я хрипло.

Она склонила голову, разглядывая меня, будто видела впервые. И, возможно, так и было.

— Ты тоже… выглядишь иначе, — сказала она тихо.

— Я другой, — поправил я, ощущая, как дрожит голос. — Внутри. И снаружи, кажется, тоже.

В ресторане я отодвинул для неё стул. Заказал бутылку шампанского — то самое, которое она любила. А когда официант принёс меню, я накрыл её ладонь своей. Легко. Почти невесомо. Давая ей возможность отдёрнуть руку в любую секунду. Она не отдёрнула.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я позвал тебя сюда не как партнёра по бизнесу. Я позвал тебя как женщину, с которой хочу быть. Если ты не готова — мы просто поужинаем, и я отвезу тебя домой. Но я хочу, чтобы ты знала. С самого начала. При всех.

Она молчала. Долгую, тягучую минуту, пока оркестр играл что-то медленное. Смотрела на наши руки. А потом медленно повернула свою ладонь и переплела свои пальцы с моими. Впервые с того дня, как она ушла.

— Я готова, — сказала она.

И я впервые за сорок лет не знал, куда девать улыбку. Она, кажется, сама расползлась по лицу, и я не мог её остановить.

Мы ужинали. Говорили о пустяках: о том, что на Исаакиевской сменили подсветку, о её новой команде, о странной погоде. А потом я отложил приборы и сказал то, что вертелось на языке весь вечер:

— Я боюсь.

— Чего? — она подняла на меня глаза.

— Что это сон. Что я открою глаза — и окажусь в пустом особняке. А ты всё ещё замужем.

Она покачала головой, и в её взгляде мелькнула тень усталости.

— Я расторгла контракт. Арсений уже подал документы. Мы остались друзьями.

— Я знаю, — я сжал её пальцы сильнее. — Просто… мне нужно привыкнуть. Сорок лет я ждал подвоха. А теперь лучшее происходит со мной каждый день, и я не понимаю, чем это заслужил.

— Ты не заслужил, — сказала она тихо, и в её голосе не было жестокости, только грусть. — Любовь не заслуживают. Её дают. Или не дают.

Я подался вперёд, чувствуя, как горят мои собственные слова:

— Ты даёшь мне её снова?

Она помолчала, глядя мне в глаза. Саксофон тянул низкую, тягучую ноту. Свеча на столе бросала живые тени на её лицо, делая его то моложе, то старше, то совсем незнакомым.

— Да, — сказала она наконец. — Я даю.

Разговоры ночами стали нашим тайным языком. Нашим вторым домом. Я звонил ей после десяти — не раньше, потому что помнил о границах, которые мы выстраивали заново. Она брала трубку после первого гудка, и мы говорили. Обо всём, кроме работы.

— Почему ты боялся летать? — спросила она однажды ночью.

— Я не боялся летать, — я смотрел в потолок, чувствуя ладонью холодок трубки. — Я боялся не вернуться. К тебе.

— А я думала, ты просто не любил самолёты.

— Я не любил всё, что могло отнять меня у тебя. Высоту — тоже.

В трубке повисла тишина. Тяжёлая, влажная. А потом её голос — тихий, почти шёпот:

— Глеб… Семь лет. Ты молчал об этом.

— Я не умел говорить, — ответил я, закрывая глаза. — Меня не учили. Ни отец, ни бабушка, ни бизнес. Меня учили пахать и молчать. «Не ной, не жалуйся, слабость не показывай». Я верил им. Пока не потерял тебя.

— Ты не потерял, — возразила она. — Ты оттолкнул.