Страница 36 из 55
Глава 13
Глава 13
Глава 13
Эмма
Телефон завибрировал на столе. Я взглянула на экран — «Глеб Корсаков», — и сердце сделало кульбит, больно ударившись о горло. Во рту мгновенно пересохло. Вторник, девять утра, я якобы изучала отчёт по поставкам, но цифры давно расплылись в серую кашу. Я смотрела на них уже час, не видя ни одной строки.
— Да, — выдохнула я. Спокойно. Надо было говорить спокойно.
— Привет, — его голос звучал непривычно — без привычной стали, тише, чем я помнила. — Я знаю, ты просила время. Я не тороплю. Но можно я приеду? На набережную. Ту самую. Сегодня в шесть.
Я молчала. За окном падал мелкий снег — декабрь наконец-то вспомнил, что он зима, а не затяжная осень. Золотой купол Исаакия белел в молочной дымке, и почему-то эта картинка показалась мне невыносимо грустной.
— Ты будешь без зонта? — спросила я, лишь бы заполнить паузу, лишь бы не слышать, как колотится сердце в трубке.
Он хмыкнул — коротко, с тёплыми нотками.
— Сегодня я взял зонт. И сухое пальто. И даже выспался. Почти.
— Хорошо, — сказала я и нажала отбой. Если бы я осталась на линии ещё на минуту, из меня вырвалось бы нечто гораздо более страшное. Не «хорошо». Нечто такое, что я запретила себе произносить.
Я смотрела на телефон, и пальцы дрожали. Что я делаю? Зачем я согласилась?
В памяти всплыло его лицо — тогда, под дождём. Он стоял на колене в луже, промокший до нитки, и говорил то, что я мечтала услышать семь лет. А я смотрела на него и не верила. Не могла поверить. Слишком поздно. Слишком больно. Слишком…
Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Надо работать. Надо забыть. Но пальцы уже набирали сообщение Арсению:«Я сегодня задержусь» . И я знала, что он не спросит, где я. Он никогда не спрашивает. Мы — удобная фикция. Слишком удобная.
Набережная встретила меня колючим ветром с залива. Декабрьское небо висело низко, серое с прозеленью, и пахло мокрым гранитом, солью и снегом. Я пришла за пятнадцать минут до срока — мне нужно было подготовиться, выстроить внутреннюю стену, вспомнить всё плохое, что он сделал. Но ничего не всплывало. Вернее, всплывало — но перестало жечь. За три дня обида выцвела, как старая фотография на солнце, оставив лишь бледный контур.
Я увидела его сразу. Он стоял у парапета, там же, где мы гуляли в нашу первую осень. Руки в карманах пальто, взгляд устремлён на воду — серую, тяжёлую, сливающуюся с небом. Волны лизали гранит с монотонным, усыпляющим звуком. Он обернулся, услышав мои шаги, и я увидела то, чего не ожидала. Не привычную маску — властную, жёсткую, собранную. А лицо человека, который не спит третью ночь. Под глазами — тени, на скулах — напряжённые желваки. Он не пытался это скрыть.
— Ты пришла, — он выдохнул облачко пара и улыбнулся — кривовато, неуверенно. Совсем не так, как улыбался на переговорах.
— Ты звонил.
Он кивнул и отошёл от парапета. Мы двинулись вдоль набережной — медленно, не в ногу, будто каждый шаг был пробой дна, проверкой, не провалюсь ли я в ледяную воду.
— Я не был здесь семь лет, — сказал он, глядя под ноги. — С того самого дня. Помнишь? Ты сказала, что море пахнет водорослями. А я поправил — это залив.
— Помню.
— Я тогда хотел взять тебя за руку. Но не взял. Испугался.
Я остановилась и повернулась к нему. Впервые за долгое время я посмотрела не снизу вверх, а прямо в глаза. В них было что-то, чего я раньше не замечала. Или не хотела замечать. Усталость. И надежда. Очень хрупкая, как первый лёд на лужах.
— Ты много чего боялся, Глеб.
— Я знаю, — он тоже остановился. Ветер трепал мой шарф, снег залетал за воротник, но я не чувствовала холода. — Я знаю, Эмма. Я был трусом. Всю жизнь. Боялся, что ты уйдёшь — и не давал тебе остаться. Боялся, что ты нужна мне — и делал вид, что ты просто ассистентка. Боялся тебя любить — и любил. Тайком, стыдясь, прячась. Как вор.
Он полез во внутренний карман пальто. Я замерла. Рука его дрожала — я видела это, хотя он пытался унять дрожь. Из кармана появилась маленькая бархатная коробочка — синяя, перетянутая белой лентой.
У меня перехватило дыхание. Эта коробочка снилась мне годами. Я представляла её в сотнях вариантов — в ресторане, в машине, дома, под ёлкой, на вокзале, когда он провожал меня в командировку. Я перестала ждать её. Я похоронила эту надежду, выплакала её, закопала так глубоко, как только могла.
Он открыл коробочку.
Кольцо. Тонкий ободок из белого золота. И камень — не огромный бриллиант, которым олигархи меряются статусом. Сапфир. Глубокий, синий, как ночное небо над заливом, с крошечными бриллиантами по бокам. Скромно. Изящно. Так, как я люблю. Он знал. Он всегда знал, что я ненавижу пафос.
В груди что-то сжалось, заныло, будто старая рана открылась и запульсировала тёплой болью.
— Я купил его год назад, — сказал он хрипло. Голос срывался, как у подростка. — В ювелирном на Невском. Я зашёл просто посмотреть. И увидел это. И понял — оно твоё. Я заплатил, не глядя на цену. Принёс домой. Поставил в сейф. И испугался.
Прохожие начали замедлять шаг. Парень с кофе, женщина с спортивной сумкой, мужчина в смешной вязаной шапке — все они смотрели на нас. Кто-то достал телефон. Мне было плевать. Я видела только его. Только кольцо. И те семь лет ожидания, которые вдруг стали осязаемыми, тяжёлыми, как гранит под ногами.
— Я думал — успею. Я думал — ты подождёшь, — он сглотнул, и кадык дёрнулся на горле. — Я думал, что у меня есть вечность. Я не имею права просить, Эмма. Вообще никакого. Но я прошу. Вот. Стою и прошу.
Ветер донёс с залива запах соли и мокрого льда. Холод заползал под пальто, пробирал до костей, но внутри меня бушевал пожар. Я чувствовала, как дрожат колени. Как стучит сердце — громко, неровно, почти болезненно.
— Я замужем, Глеб, — мой голос прозвучал чужим, слабым, будто я не я. — Ты опоздал.
Я ждала, что он взорвётся. Что в его глазах вспыхнет привычный гнев, что он начнёт давить, требовать, угрожать. Я знала этот сценарий. Я выучила его наизусть.
Но он не взорвался. Не закрыл коробочку. Просто смотрел на меня — и в его глазах, серых, почти серебристых в свете уличных фонарей, не было ни гнева, ни давления. Была боль. И любовь. И что-то ещё — чему я не могла подобрать названия. Смирение? Нет. Похоже на спокойную решимость.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что опоздал. На целую жизнь. Но я всё равно здесь. И я подожду.
Он закрыл коробочку и убрал её обратно в карман — медленно, будто это стоило ему физического усилия. Выпрямился. Встретил мой взгляд.