Страница 10 из 55
На улице валил снег, крупный, мокрый, он залеплял ресницы и таял на губах. Глеб шёл на полшага впереди — как всегда. Я смотрела на его широкую спину, на ровный стежок шва на воротнике пальто — я сама относила его в химчистку, сама забирала, сама проверяла, хорошо ли отпарили. И думала: «Я заплатила за свой обед. Я сплю с ним уже год, у меня ключи от его дома, я знаю, какой звук он издаёт, когда засыпает, я знаю родинку у него под левой лопаткой и шрам на локте. Но для него я — ассистентка, с которой можно обсудить повестку совещания и попросить оплатить свой счёт».
В машине он включил радио, что-то про котировки и биржу. Я сидела рядом, смотрела на свои руки и думала: почему я молчу? Почему я позволяю? Почему не говорю: «Глеб, для тебя это нормально — заплатить только за себя, когда мы обедаем вдвоём?» Но я знала ответ. Потому что если я скажу это вслух — он посмотрит на меня тем самым холодным взглядом и скажет: «Ты мой ассистент. Мы договаривались. Не усложняй». И мне придётся признать, что он прав. Что я сама согласилась на эти правила. Что я сама выбрала быть тенью, а теперь обижаюсь на то, что меня не видно.
Я не была готова к этому разговору. Не тогда. Не в тот декабрьский вечер, когда за окном машины кружил мокрый снег, а по радио говорили про падение акций, и у меня в сумке лежали его ключи, и в груди медленно, как старая пружина, сжималась обида.
Поэтому я молчала. И это молчание растянулось на годы.