Страница 8 из 154
Меценат ниоткуда
Наблюдатель
Прошлое
«А если это какая-нибудь ловушка? Скажем, какой-то российский алхимик открыл способ добывать адренохром не из детей, а из минималов… Тьфу, какая дрянь в голову лезет! Сколько всякого мусора скопилось в подсознании…» – думает Кирилл Юрганов, сидя в ночном микроавтобусе, который увозит его и пятнадцать маленьких актеров навстречу неведомому будущему.
Познакомимся с ним поближе. Его биография того заслуживает. Он родился в театре. Его мать Елена Станиславовна, несмотря на позднюю беременность, явилась в театр и почувствовала схватки во время репетиции второго акта «Не в свои сани не садись». Ехать в роддом отказалась, ее отвели в гардеробную, и там, как крестьянка в старину на краю поля, она на старом диване разрешилась от бремени. Впрочем, это, возможно, всего лишь легенда, которую мать рассказала маленькому Кирюше, и он верил в нее лет до двенадцати. Да и как было не поверить – театр окружал его всегда, сколько он себя помнил. Отец, Максим Владимирович, был театральным художником, а ритм семейной жизни определялся мамиными дневными репетициями и вечерними спектаклями. И все разговоры в семье вертелись в основном вокруг театра. Неудивительно, что первым словом, которое Кирилка произнес, было «тят». Вероятно, это тоже семейная легенда, но он верит в нее до сих пор.
Театр сопровождал его и в школе. Чуть ли не с первого класса Кирилл играл во всех школьных спектаклях, а получив аттестат зрелости, без труда сдал экзамены в ГИТИС на режиссерский факультет. Еще будучи на третьем курсе, поставил «Вишневый сад» в маленьком полулюбительском театре с вычурным названием «Кот Шредингера IV».
По сцене, изображавшей развалины дворянской усадьбы, бродили герои в масках и противорадиационных комбинезонах, поверх которых были наброшены остатки одежды. Кружевная шаль на Раневской, цилиндр на Гаеве, картуз и обрывки армяка на Лопатине… На задворках развалин виднелся вишневый сад – корявые обугленные деревья, а позади на горизонте высился городской пейзаж – полуразрушенные небоскребы, подвергшиеся атомной бомбардировке. Движения и жесты актеров – поведение людей с посттравматическим синдромом.
В общем, у Кирилла вышел гибрид «В ожидании Годо» и «Безумного Макса». Можно спорить, искорежил ли он Чехова или, напротив, углубил и освежил, раскрыв в нем новые актуальные смыслы. Однако нехитрый, в общем-то, банальный замысел неожиданно обернулся метафорой, извлекавшей из подсознания наших современников новейший прилив страха перед глобальной ядерной войной. Постановку заметили, о ней заговорили, она стала модной, а Юрганов известным. По окончании института его безо всякой маминой или папиной протекции приняли на должность режиссера в известный театр, название которого можно не называть, поскольку многие (во всяком случае, те, кто в 2010 году были достаточно взрослыми, чтобы интересоваться театральными новостями) угадают его по одной скандальной постановке, о которой речь пойдет ниже.
Кирилл поднялся на сцену как раз тогда, когда русские театры пустились во все тяжкие. Он с энтузиазмом поплыл вместе со всеми в мутном потоке. Правда, не раздевал актеров и не вынуждал их трясти на сцене мудями и грудями. Ставил классику, разумеется, в неклассической интерпретации, за что его упрекал главный режиссер театра Любарский.
– Ну что ты старье перебираешь? Поставил бы что-нибудь современное. Глядишь, не пришлось бы изгаляться ради оригинальности.
Любарский-то и подбил его на постановку спектакля «Пикник на обочине» по мотивам повести братьев Стругацких. Материал требовал изысков, и Кирилл разгулялся во всю ивановскую, показав зрителю как бы два мира, воплощающие сознание человека из среднего класса. Один из миров, где происходит внешнее действие, – яркий, динамичный, полный звуков и цвета. События другого разворачиваются в подсознании – это тайное, темное, зловещее пространство…
Не стану пересказывать содержание знаменитой повести. Надеюсь, те, кто ее не читал, смогут тем не менее понять, что происходило на сцене. Внешняя, «реалистическая» часть спектакля была оформлена как буффонада и смахивала на концерт какой-нибудь крутой рок-группы – сменяющееся освещение, шарящие в пространстве прожектора, цветные дымы, взрывы бенгальских огней… Оправдывалось это тем, что действие происходит то в кафе, то на каком-то празднике…
В эпизодах, происходящих в Зоне, где сталкера на каждом шагу подстерегают ловушки и западни, сцена была абсолютно пуста, темна и скудно освещалась, озаряясь лишь изредка странствующими пятнами рассеянного света. Кирилл нашел блестящее решение для оформления Зоны. Он переместил артефакты в дополненную реальность. Зрители вместе с билетами на спектакль получали ссылку на скачивание мобильного приложения Stalker. Ссылка вела на RuStore, что гарантировало безопасность приложения. Stalker позволял увидеть на экране телефона или планшета бутафорию, которую невозможно было изготовить никакими иными средствами. На сцене хаотически возникали вдруг миражи, странные и жуткие вихри, светящиеся лужи, блуждающие огни, «жгучий пух», носимый ветром по сцене…
Как объяснял Кирилл в одном из интервью, эти странные артефакты, оставленные пришельцами, символизируют обломки древних культур, верований, традиций, загромождающие сознание современного человека. Глядя на сцену невооруженным глазом, зрители видели всего лишь странные перемещения Рэда в полутемном пустом пространстве. Но заглянув в телефон, они понимали, что очередной бессмысленный зигзаг вызван тем, что сталкер обходит стороной смертельно опасное место.