Страница 61 из 154
На Югре
Кирилл Юрганов
Прошлое
Я долго ломал голову над тем, куда усадить Василия Ивановича – на переднее или заднее сиденье, что было одинаково опасно. Подумал было, а почему бы попросту не посадить его к себе на колени, но тут же понял, что лучше придержать при себе эту идею, которая, однако, подсказала простое решение – детское креслице.
Василий Иванович унизительное предложение отверг. Он как-никак профессиональный циркач, заслуженный деятель, и уподобление его дитяти не лезет ни в какие ворота. В креслице он не сядет.
– Вы еще спеленайте меня. И соску дайте в придачу.
Я попытался его убедить:
– А вы представьте, каково это – бултыхаться во внедорожнике на ухабистой дороге, когда держаться не за что.
Василий Иванович представил и смирился с креслицем, которое мы тут же внесли в список того, что необходимо приобрести для предстоящего путешествия, где уже значились: палатка, спальные мешки, продукты, гостинцы, подарки… Кажется, ничего не забыли.
Клавдию Степановну, мать Миши, мы нашли без труда через час после того, как сошли с самолетного трапа. Это оказалось несложно даже в таком большом городе, как Сургут, – Михаил Кузнецов был местной знаменитостью. В своем роде, конечно. Не такой известной, как нефтяные магнаты, но все же…
Клавдия Степановна сосватала нам машину и водителя – ханта Евтина с джипом. Розовое детское креслице установили на переднем сиденье рядом с водителем, Василий Иванович взгромоздился на него, я сел позади, и мы отчалили.
За окнами проплывал богатый город Сургут. Василий Иванович, пристегнутый к детскому креслицу, мог обозревать только верхние этажи и крыши высоких зданий. Сияющие золотые купола он увидел издали сквозь ветровое стекло и махнул маленькой рукой:
– Храм! Останови, друг, помолимся перед дорогой.
Евтин подъехал поближе и свернул к обочине. Я вышел, отстегнул ремни, которыми Василий Иванович был приторочен к сиденью, и помог ему спуститься на землю. Он перекрестился и отдал поясной поклон. Я заметил, что осенил себя крестным знамением и Евтин.
– Ты разве крещеный? – спросил Василий Иванович.
– А как же, – важно ответил хант.
Я был среди них единственным безбожником. Не моя вина и не моя заслуга. Обделен особым талантом верить в божественное покровительство, который дается не всякому. Или, если взглянуть с иной стороны, не подвержен тяге к наркотику для народа. Я не смотрел ни с той, ни с иной. Нет таланта, и ничего с этим не поделаешь. Тем не менее, хотя мне не хотелось идти в храм вместе со спутниками, что-то отзывалось в глубине души при виде золотых куполов. Если я и безбожник, то православный безбожник…
– Вы идите, я здесь подожду.
Когда они ушли, я стал размышлять о том, почему одни истово веруют, а другие к вере равнодушны. Те, кто причисляет себя к верующим только потому, что крестится при виде креста на куполе и иной раз заглядывает в храм, не в счет. Я их отношу к неверующим.
И вот что мне подумалось. Зачатки веры закладываются в детстве, в семье. Не в том смысле, что родители внушают детям веру в Бога. Это само собой. Однако не зря Творца называют Отцом Небесным, поскольку верующие испытывают к нему то же всепоглощающее доверие и убеждены в его всемогуществе, что малый ребенок к своему отцу… Верующие только об этом и твердят. Я ничего нового не открыл, а всего лишь ставлю в центр ребенка в том раннем возрасте, когда кристаллизуются и закрепляются черты будущей личности. Абсолютная уверенность малыша во всемогуществе отца и его способности защитить от любой беды переносится во взрослом возрасте на Бога. Мысль эта меня огорчила. Выходит, я неверующий из-за того, что не чувствовал себя защищенным в самом раннем детстве? Вероятно, все гораздо сложнее…
Василий Иванович с Евтином вернулись просветленные, мы упаковали Старика в креслице и двинулись дальше. Роскошные здания за стеклами сменились пестро раскрашенными многоэтажными человейниками. Затем по обе стороны асфальтовой дороги потянулось нечто вроде чахлого леса с болотными проплешинами, а затем нам лениво махнул жезлом гаишник. Евтин остановил машину, через открытое окно протянул ему паспорт. Над шлагбаумом, перекрывавшим дорогу, висел щит, сообщавший:
РОДОВЫЕ УГОДЬЯ
СЕВЕРНЫХ НАРОДОВ
– Без пропуска вас туда ни за что не пропустят, – сказал нам Евтин, когда мы выезжали. – А пропуск никто не даст. Ни в коем разе…
Я испытал приступ экологического умиления:
– Оно и понятно. Слишком близко родовые леса и болота находятся к большому городу. Рыбаки, охотники, грибники и просто сочувствующие простой жизни на природе вытопчут, испоганят, перебьют и выловят все живое за пару лет, а то и за одно лето.
Евтин засмеялся:
– Нефтяники не пропускают. Не хотят, чтобы возле вышек чужие крутились.
– А если кто-то вроде нас к шаману едет?
– Если очень большой начальник, могут пропустить.
– Выходит, я большой начальник, – усмехнулся Василий Иванович.
– Нет, потому что ты со мной.
– Тебя-то почему пропустят? – спросил Василий Иванович.
– Я здешний.
Гаишник вернул Евтину паспорт и кивнул было – проезжайте, как вдруг заметил Василия Ивановича.
– Автокресло надежно закреплено? Сколько лет ребенку?
– Я взрослый, – с достоинством сообщил Василий Иванович.
Постовой нимало не удивился и только спросил:
– И сколько годков?
– За полтинник перевалило, – надбавил себе годков Старик.
– Сынка проведать или лечиться?
– Какого сынка?
– Да вот сынок ваш проследовал к хантам. Недели три назад.
Василий Иванович сделал неопределенный жест.
– А, вот вы о ком. Так он не сынок мне, просто однофамилец.
Гаишник почесал жезлом затылок.
– Тогда счастливого пути. Проезжайте.
Шлагбаум поднялся. Мы вновь помчались по пустынной асфальтовой ленте, стиснутой таежным массивом. Нет ничего скучнее и банальнее леса. Душно и тесно. Мы ехали по дороге, которую нефтяники прорубили в тайге, и меня не оставляла потребность хлебнуть хоть немного простора. Но деревья расступались только затем, чтобы уступить место болоту, на дальнем краю которого маячила все та же таежная глушь.
Тем временем Василий Иванович завел дорожный разговор.
– Евтин, а как тебя по-нашему зовут? – спросил он, следуя неистребимой отечественной традиции переиначивать имена нацменов на русский лад. – Ефим?
Евтин засмеялся: