Страница 6 из 154
– Это расовая дискриминация! – закричал он. – Раз я черный, значит, любая пискля может…
– Володя, не дури, – строго оборвала его Матушка и повернулась ко мне: – Кирилл Максимович, дорогой, ну хоть по чашке-то кофе успеем выпить перед дорогой?
В это время занавес раздвинулся, открыв полутемный безлюдный зал.
– В путь, друзья, – сказал я, спустился со сцены и направился к ближнему выходу.
Общество, ропща, потянулось за мной.
Пустой вестибюль был ярко освещен. Хратов сидел за одним из крайних столиков перед буфетной стойкой. Кофе ему, по-видимому, так и не подали. Буфетчица Надя томилась за пустым прилавком.
– Нам бы кофейку, Надежда Матвеевна, – попросил я.
– Ой, а я после второго антракта машину выключила. Им предлагала, – она кивнула на Хратова, – они отказались. Теперь подождать придется, минут восемь-десять.
– Ладно, а мы пока познакомимся, – сказал я. – Герман Велорович, позвольте представить вам Василия Ивановича Калачева, одного из основателей коллектива…
Старик, облаченный в пышные одеяния венецианского вельможи, выступил вперед и с достоинством наклонил голову.
Хратов и не подумал встать. Точнее, демонстративно остался сидеть, а на Старика даже не взглянул.
– Некогда. Потом познакомимся. Ехать надо, каждая минута на счету.
Он встал. Старик, сконфуженный, отступил.
– Надо бы сходить за куртками, – сказала Матушка. – Хоть и лето, но свежо. Как бы людей не простудить.
Хратов и ее не удостоил взглядом.
– Машина стоит у самого крыльца, в салоне тепло, а на месте – тоже из двери в дверь. Никто не замерзнет. – Он повернулся ко мне: – Загружайте их побыстрее.
И, как маленький компактный танк, попер к выходу.
Когда мы вышли на крыльцо, он уже сидел на переднем пассажирском сиденье черного минивэна рядом с водителем. Боковая дверь «мерседеса» была раскрыта. Я помог актерам взобраться в микроавтобус, а сам сел на одиночное сиденье возле дверного проема и задвинул дверь. Тронулись.
Некоторое время ехали молча. Затем Лорелея нарочито громко сказала сидевшей рядом Алие:
– Какой все же урод этот Отелло. Повадился душить белых девушек.
Все поняли, что она не венецианского мавра обличает, а мстит за недавнее оскорбление Ленскому, который объявил о своей принадлежности к черной расе. Однако Матушка возразила. Вероятно, из чувства справедливости:
– Не девушек, а только одну.
– Откуда ты знаешь?! Никто не расследовал, что он в прошлом творил. И никто не знает, что он еще сотворит в будущем… Жаль, Шекспир умер и не успел написать продолжение. Воображаю, какая бы получилась бомба: негр Отелло, серийный убийца, душитель блондинок.
– Надо говорить не «негр», а «афроамериканец», – подал голос с заднего сиденья Сеня, простая душа.
– Ты знаешь, что в Америке семьдесят процентов преступлений совершают черные? – встрял Петруша, разогревая бойцов в надежде на хороший бой без правил.
Ленский, конечно, понимал, что его затягивают в скандал или, того хуже, в какую-нибудь позорную ловушку, а потому крепился изо всех сил, молчал. Матушка попыталась перевести назревающую схватку в русло академической дискуссии:
– Давайте все-таки не будем делить людей на белых и черных. А что до Отелло, то я уверена: если бы дело дошло до суда, ему дали б условный срок. Убил-то он в состоянии аффекта.
– Какой такой аффект?! – закричала Лора. – Спокойно удавил. Хладнокровно. Еще, гад, спрашивал, молилась ли на ночь… Якобы о душе заботился. К черту политкорректность! Они будут нас душить, а мы беспокоиться, как бы их неправильным словом не обидеть…
И Ленский не выдержал:
– Надо, надо вас давить! Мало того что держали в рабстве, эксплуатировали, как животных, так вы теперь еще и ярлыки вешаете, в пьесах убийцами изображаете, проценты выводите.
– Чего разоряешься? – спокойно спросил Данила Квон. – Тебе какое дело? Ты-то белый. Вроде как сам эксплуататор.
Тут только Ленский понял, что сделал ошибку. Ему бы сразу стрелки на Лорелею перевести, а он прошляпил, и вышло так, что обсуждают его. Сам себя загнал в ловушку. Он попытался выбраться, а в яму столкнуть кого-нибудь другого:
– А ты, Данила, не лезь. То «спор славян между собою»…
– Так ты еще и расист! – взвизгнула Лора. – Шовинист. Русский нацист!
Я не вмешивался. На сцене я царь и бог, а в жизни – рядовой член коллектива. К тому же ярость противников была наполовину наигранной. Актеры! Они играли на Хратова, который явно не оценил их стараний, поскольку в это время говорил по телефону. Он зажег свет в водительском отсеке и повернулся ко мне:
– Послушайте, прекратите эту кошмарную склоку. Прикажите своим подопечным…
– Коллегам, – поправил я.
– Ах так?! Ну да неважно… Прикажите, чтоб вели себя потише. У меня важный разговор, а от их гвалта голова раскалывается и мозги вскипают.
– Я не могу приказывать взрослым людям, как себя вести. Попросите их сами.
Он посмотрел на меня так, что я понял: отметка на шкале его мнения обо мне опустилась ниже некуда. Он отвернулся. Н-да, хорошее начало для налаживания отношений. Ну и черт с ним! В конце концов все зависит исключительно от генерала, а не от вестового.
Выправил положение Василий Иванович Калачев по прозвищу Старик. Он сидел на переднем кресле и все слышал. Встал ногами на сиденье и повернулся к сидящим сзади. Голова его и плечи возвышались над спинкой кресла, как над трибуной.
– Господа артисты, – произнес он звучным басом, – умерьте громкость до минимума. Кое-кто уже спит.
– Никто, между прочим, не спит, – пропищала Лорелея.
– Вася, что значит «умерьте»? – спросил Петруша. – Где ты слово такое выкопал?
– «Умерьте» значит «заткните глотки», – рявкнул Старик. – Спать хочу я лично. Спал уже, но вы разбудили. Никакого уважения к старости!
И ведь послушались, заткнули глотки. Его уважают. Причем не за сомнительную старость.