Страница 75 из 188
2
Но вот что любопытно. Во всё это время, неутомимо ограждая Россию от новых европейских веяний, направляя агентов (а Пушкин явно был у него не единственный агент) и скорбя о крахе великой Европы крестоносцев — понятное дело, ведь великим может быть только то, что заливает Иерусалим кровью по стремена, — он продолжал писать свою пейзажную лирику. Как весел грохот летних бурь, когда, взметая прах летучий, гроза, нахлынувшая тучей, смутит небесную лазурь и опрометчиво-безумно вдруг на дубраву набежит, и вся дубрава задрожит широколиственно и шумно!.. Оставалась смутная надежда, что это он про революцию. Метафора, параллель, всё такое. Но нет, это он про летнюю грозу — конечно, дубрава где-нибудь в Европе, но стихи без всякого второго дна. Натурфилософия, как называл это, кажется, Шеллинг, а впрочем, какая разница! Пантеизм. В природе ищем Бога, потому что в себе не видим ни единого признака. И вот, запретив очередную книгу и отправив новую порцию доносов — на французских и британских публицистов, на судьбу которых он, благодарение Богу, не имел никакого влияния, — он шёл писать о розочке и козочке. Любовная лирика его строилась по тем же примерно лекалам — с объектом своей идеальной любви бродил он по идеальным руинам, среди разнообразного плюща, и там, поставив зефирную ножку на ближайший камень, она изрекала что-нибудь такое: Ach, разве чувствовали бы мы жизнь, если бы не бренность вокруг! Или: вот растёт цветочек, укоренившийся глубоко в трещине старого памятника; не так ли и мы? И зовут её, конечно, Эмильхен; Пушкин знал от самого Немца, что жена его была немка. Зато сам он был чистокровнейший русак, сам именовал себя так, и трудно было придумать ему более неподходящее самоназвание, чем это слово, скорее приличное зайцу. Но думал он о Германии, жил Германией, знал Гейне — поэта недурного, но по-жидовски едкого и по-немецки здравомысленного; избавься он от сих двух соблазнов, то есть сбрось оковы крови — и какой чистый дух засиял бы в иных его коротких стихотворениях! Сумел же, например, он сам сделать над собой такое, хоть и умолчим, какой ценой.
Откуда Пушкин знал о стихотворениях Немца? Полноте, есть ли на свете русскопишущий поэт, способный удержаться от соблазна почитать свои сочинения Пушкину. Если б французы знали его в лицо, если б знающие способны были на миг допустить, что перед ними чудесно спасшийся Пушкин, а не «просто похож», — у него отбою не было бы от пишущих соотечественников; но достоверно о нём знал один Немец, и забавно было видеть, как он выводит на стихи любой политический или денежный разговор. Начинал он всегда с указаний, с ласкового журчащего журенья (не было случая, чтобы Пушкина не нашлось за что пожурить), с разбора отчёта и пожеланий по отчёту новому. Не худо было бы поговорить с такой-то восходящей звездой журналистики или завести знакомство с такой-то актрисой, в чьём салоне бывают все либеральные твари, левацкая шваль и тому подобные прогрессивные негодяи. Потом он заговаривал о русских делах, передавал приветы от детей или их новые карточки, которые Дагер сделал самым простым и скучным делом. Пушкин не хотел сниматься, ибо искренне подозревал, что новое изобретение выявит в нём что-то такое, тайное, запретное, о чём он не хотел бы знать ни в коем случае. Почём вы знаете, сказал он однажды Немцу, вдруг он видит вас насквозь? Немец тайно содрогнулся и перевёл разговор.
Так вот, после здоровья и детей он показывал журнал, где помещены были его политические статьи на французском или поэтические прокламации на русском. Прокламации не представляли вовсе никакого интереса, Пушкин не всегда успевал раздавить зевок, но тут Немец читал ему вслух что-нибудь заветное. Его нимало не смущало нарушение субординации, напротив — он полагал со своей стороны даже смиренным, что, превосходя Пушкина во всех отношениях, спрашивает иногда его мнения о своих тайнах. Читал он, например, такое: «Как дымный столп светлеет в вышине! Как тень внизу скользит неуловима!.. „Вот наша жизнь, — промолвила ты мне, — не светлый дым, блестящий при луне, а эта тень, бегущая от дыма…“» Всё та же бренность, всё та же Эмильхен, которой приспичило поделиться соображением при виде очередной руины. И ведь неплохо же сказано — как дымный столп светлеет в вышине! Ему нарисовалось что-то крымское, и неразлучно пришла мысль, что никогда, никогда ему больше не побывать в Крыму, а остальное всё было не то, — но дальше, дальше! Снова эта послеобеденная печаль сытого человека, который, никогда не зная ни в чём недостатка, никогда ни от чего не терпя, имеет шанс задуматься о прочем, то есть о коренной несправедливости природы. Это была именно мысль по природе послеобеденная, лёгкая печаль о том, что не можешь больше ничего съесть и вообще, может быть, умрёшь. Вот только что был прекрасный обед, и съеден, нет его! Что же наша жизнь, как не тень, бегущая от дыма? Не стихи бесили Пушкина, в них не было ничего такого, чтобы бесить; бесили их сочетание с должностью и обликом и непобедимая зависимость от этого пухлого мрамора, от лица, которое владельцу его виделось не иначе как в лавровом венке. Он и портрет свой заказал в венке, слава Богу, что не в тоге. Он потому и печатался скупо, что хотел посмертной, римской славы, в которой, на диво, не сомневался; Пушкин сомневался, а он — нет.