Страница 66 из 188
ЛЕРМОНТОВ. Да она уже на первом месте, если бы вы читали Руни, если бы все мы знали как следует Хафиза, Низами — мы бы уже не питали иллюзий на собственный счёт. Но здесь у меня ещё есть возможности; проза там никому не нужна, а в поэзии я далеко ещё не достиг своего настоящего роста. Мне показалось, — вы знаете, смирение мало мне свойственно, и всё же…
БЕЛИНСКИЙ. И на что вы решились?
ЛЕРМОНТОВ. Он решился. Это я когда-нибудь буду писать роман и закончу его словами «Он решился», а на что решился — не скажу. Но я решился просить отставки: может быть, меня простят. И если не отпустят — тогда, значит, я действительно приговорён и пора бежать; но никто не скажет, что это решение далось мне легко.
И, разумеется, всё вышло так, как он чувствовал. Так что уезжал он на Кавказ с чувством тревожной, но радостной определённости — вроде как у моря перед грозой, когда опытный пловец понимает, что ночь предстоит бурная, но наслаждается собственной ловкостью и силой. Плавать он, кстати, действительно не умел — как и его герой, едва не погубленный своей Ундиной; зато шомпол мог завязать узлом (и очень недурно рисовал, да толку-то от этого рисования в волнах любого моря, хотя бы и житейского?). Он ехал в тревоге, но и в радости, и мысленно попрощался — так появилась у него черновая запись «Прощай, немытая Россия», запись, которую ничем другим, кроме окончательного решения, объяснить невозможно. «Быть может, за хребтом Кавказа» — это значит, что сокрыться он намерен никак не на Кавказе, а за его горами, в иной, чистой земле. Кавказ, увы, — ещё Россия, что и Пушкин постиг в Арзруме: ступил на чуждый берег, а он уже свой. От упрёков в предательстве, столь же неизбежных, сколь и бессмысленных, он начал отгораживаться ещё в последней тетрадке, подаренной Соллогубом: нет у нас родины, нет нам изгнания. Помилуйте, какая родина может быть у про́клятого, вечно блуждающего духа? Были его родиной небеса, но они его низвергли; изгнаннику рая везде чужбина. А кому целый мир чужбина, как сказал предшественник в сходном настроении, — тому не всё ли равно, какой квадрат земной поверхности станет его последним домом?
В таком настроении, с твёрдым намерением уйти, дав Белинскому честное благородное слово, что лишней минуты не задержится в предавшей его отчизне, прибыл он в Пятигорск, где всегда завязывались узлы его жизни, и надобно ж случиться, чтобы там ждала его княжна Мери, то есть почти княжна, то есть идеал, последний соблазн, случившийся так не вовремя — и подобранный так точно!
Её звали Елена.