Страница 46 из 188
3
Первым делом надо было обеспечить себя: зависеть от царя, как и зависеть от народа, хотелось меньше всего. Лучшим средством обеспечить регулярный доход был театр, он и взялся когда-то за драму из этого расчёта, но в России автор получал гроши. Иное дело здесь: здесь, как объяснил Мериме, за каждое представление шло отчисление не менее десятой доли. Он не предполагал возможности поставить «Бориса» — не родился ещё тот актёр, который мог представлять Бориса; но «Маленькие трагедии» были ровно то, что нужно. Мериме привёл молодую еврейку — не жидовку, но именно еврейку, почти исчезнувший тип огнеглазой иудейской красавицы. Ей едва минуло семнадцать. Он уверял, что со временем она затмит Шанмеле. Она уже дебютировала в водевилях, теперь нуждалась в сильной трагической роли, лучше такой, чтобы была возможность перевоплощения; лучшего случая нельзя было и желать. Пушкин дал себе слово за границей ни с кем не завязывать отношений до встречи с Татьяной — но Жорж Санд, как звали её теперь, лечилась от желудочных спазм и душевных бурь на неведомой Майорке: в отличие от Матюшкина, Пушкин никогда не был силён в географии, словно предвидя, что много ездить за границу ему не придётся. Ан вон оно как вышло. Наука-то не дворянская, повторял он, когда в разговоре допускал смешной ляп, — когда судьбе будет надо, добросит, не спрашивая из лицейского курса; так, собственно, оно и вышло. На Майорке, да. Он был разочарован. Он думал, она будет ждать его в Париже, но никогда не бывает так, как себе напридумываешь. В том и состоит благородное отличие литературы, где он хозяин, от жизни, где он никогда не научится ловить удачу; это вроде карт — всегда дама подмигнёт и в роковой момент обманет. Да, хотел соблюсти странную верность, почти аскезу — на все соблазны Парижа ответить верностью призраку; но вот она не дождалась. О её любвеобильности он был наслышан, знал, что последняя связь была с адвокатом, который вёл её бракоразводный процесс; это всё-таки было немного слишком. Он начал набрасывать сюжет о женщине, которая разводится с миллионером, влюбляется в адвоката, адвокат тоже оказывается недостаточно хорош, у неё желудочные спазмы, она бежит к доктору, влюбляется в доктора, доктор женат, она съезжает от него в гостиницу, влюбляется в хозяина гостиницы, но тот — какая неожиданность! — оказывается пошляком, она бежит и от него и наконец утешается с извозчиком, который увозит её из гостиницы; он оказывается лучше всех и понимает её, как никто. Всё это было par dépit, как всё в жизни par dépit, — он немного на неё сердился. Она могла бы и серьёзней пережить его смерть, хотя он заботливо попросил Горчакова дать ей знать, темно намекнуть, что всё не так страшно, что жив и скрылся; ей, оказывается, в бурях нынешней жизни было совершенно не до того, как думал он иногда, в приступах тоскливого бешенства, столь частых в последнее время. Хотя отчего в последнее? Разве не случалось ему в Одессе, в сельце, в Петербурге — да везде, кроме Царского — ощущать себя лишним гостем в безнадёжно чужом пиру?
Но вот, стало быть, Рашель, хотя первое имя было Элиза — сценическим псевдонимом она выбрала имя иудейское, и в самом деле за такую можно было служить семь лет, но только если ты Иаков. Это был не его вкус, он всегда чувствовал в еврейках наклонность к истерии — хотя не в том, если честно задуматься, было дело. Ему случалось влюбляться в чужих жен, примеров довольно, — но только в тех, которые давно охладели к мужьям, а то и вовсе их не любили. Не то чтобы он оберегал чужое счастье, ощущал некую почтительность к тому, чего сам был лишён — хотя и это тоже, — но как-то невыносимо было оставаться на втором месте; а в случае с иудейками никто не мог претендовать на полное обладание, они уже принадлежали чему-то главному, вроде тайного ордена, и претендовать на полную власть было смешно. Вообще роковая женщина тем и роковая, что у неё при всём богатстве опыта и выбора всегда есть один, самый таинственный и невзрачный, а то и вовсе невидимый, которому она ужасным образом принадлежит. Он первый, и разорвать эту связь нельзя. Он может отозвать её с любого свидания. У всякой вакханки, у всякой Клеопатры есть тот Цезарь, чьё слово для неё закон, — и он-то наносит ей последний удар или, погибнув первым, навеки делает её безутешной. У всякой сколь угодно прелестной цыганки есть свой роми, тот старый муж, грозный муж, который имеет над ней абсолютную власть. Эту мысль следовало обдумать, когда он вернётся к цыганской теме, так легкомысленно разработанной им по молодости лет. У него был на примете сюжет, как бы обратный к «Цыганам» — любил такие двойчатки, — но следовало освоиться. Теперь надежда была на театр.
— Видите ли, — начал он осторожно, примечая, что Мериме следит ревнивым глазом: он явно наметил себе эту добычу, хотя и понимал, что гению с красавицей сблизиться как-то симметричней; драма в том, что она была не красавица. Она была, может быть, идеальна для сцены, поскольку умела менять обличье, превращалась, подлаживалась, с Мериме была капризной госпожой, с Пушкиным — робкой слушательницей, а иногда смотрела в сторону, и тогда видно было, насколько ей неинтересно с людьми. Люди были из публики, а она ждала режиссера; но ничего, сейчас он покажет ей, что автор главней. — Видите ли, есть четыре пьесы, самое любимое моё детище. Поставить их надо в один вечер, а истинный успех можно завоевать, только заняв два вечера подряд. Такого ещё не было. Фокус в том, что сыграть каждую можно двумя ровно противуположными способами, как всякую жизнь можно оценить полярно: либо как удачу, либо как полный крах, зависит всё от точки зрения, и уверен, что вы, несмотря на молодость, смотрели на свою с обеих сторон. Вот трагедия о Дон Гуане…
Она оживилась:
— Это мой любимый герой и лучшая вещь у Мольера.