Страница 182 из 188

Чёрная речка

Быков Дмитрий Львович

— Ну а как же, — засмеялся Пушкин сквозь слёзы. — Как Ким я был, так Ким я и остался.

Они прибывали и прибывали — Маслов и Мясоедов, Стевен и Ломоносов, Комовский и Гревениц. Комовский объявлял вновь прибывших — он и в Лицее про всех объявлял, то есть стучал, и теперь с характерным постукиванием выкликал: Юдин, Костенский, Мартынов! Есаков, Данзас! Броглио, Ржевский, Тырков! Бакунин, Корнилов, Малиновский! Куда я всех дену, где рассажу? — думал Горчаков. Я-то опасался, что никто не придёт, а оно вон как. Прочитав эти мысли, Дельвиг сказал: обителей много… Было чувство, что Дельвиг больше других знает о будущем устройстве, о том вообще, как тут всё устроено, и даже сам отчасти это устраивает, и Горчаков хотел было обидеться, но Пущин хлопнул его по плечу: твоего совершенства и первенства никто под сомнение не ставит. Затеяли жжёнку. Пушкин с каждой минутой чувствовал большее и большее облегчение: боль сменялась чем-то иным, не столь тягостным и унизительным, скорее похожим на медленное нарастание того чувства, с которым погружаешься в глубины любимого существа. Это чувство грозило перейти во что-то окончательно прекрасное, но пока ещё можно было его длить, наслаждаясь праздником. То есть понятно было, что и празднику скоро конец, но пока ещё он мог оттягивать взрыв блаженства, с которым совершится окончательный переход.

Тут Яковлев запел новое, не-лицейское — эту песню Горчаков не узнавал, хотя залихватский цыганский мотив был ему как будто знаком:

— А-а-ана была немного близорука, Лорнетки не случилося при ней, И вот она не молвила ни звука И этих не заметила саней. У Жоржа были кони, что за кони! Броня была надета под мундир, Пусть не совсем как в рыцарском законе, Но к дьяволу педантов и придир! Но вот я слышу скрежет, слышу скрежет, А также неотложные гудки… Пускай его трамваем перережет У той неисторической реки. Но в дом, оцепеневший от испуга, Вползает всероссийская беда, И Пушкину, не глядя друг на друга, Врачи дают шампанского и льда. Наука, ты его не исцелила, Ты разве что прикладывала лёд. Так дайте же ему пенициллина, Я знаю, что тогда он не умрёт. Короче, эта песня означала, Что мы друг друга даже не поймём. Но всё-таки сначала, с самого начала Безвыходную песенку споём. Она была немного близорука, У Жоржа были кони хоть куда, И Пушкину, не глядя друг на друга, Врачи дают шампанского и льда. И с каждым мигом, с каждым, с каждым мигом Над Пушкиным мрачнеет мудрый Даль, А он идёт по книгам, по книгам, по книгам В свой книжный рай, в немыслимую даль[5].

— Всё-таки, — сказал Горчаков, отирая непрошеную слезу, — я ничего не понимаю. Я доподлинно знаю, что некоторые здесь быть не могут, некоторых я просто сам провожал.

— И что? — спросил Корф. — Меня ты тоже провожал, помнится, заметил ещё, что я был на себя не похож.

— Действие всякого романа, — заметил Иличевский назидательно (он сам был теперь немного прозаик и подрабатывал ещё физиком), — должно бы, по-хорошему, начинаться с того момента, как с героем покончено.

— Глупый Горчаков, — сказал ему Дельвиг. — Попошь, попошь. Не плачь и не ищи сверхъестественных объяснений там, где довольно естественных. Неужели ты, лысая государственная голова, действительно думаешь, что кто-нибудь умирает?

1983–2026