Страница 4 из 21
Впрочем, и сараи, создающие причудливый, изобилующий игровыми возможностями рельеф двора, напоминающего ущелье с басмачами, индейцами, шпионами, чекистами, казаками и разбойниками, и мусорные ящики, где нет-нет да и попадалось что-нибудь ценное, чего не разглядел усталый взрослый глаз, и крысы, предоставляющие постоянную возможность утоления мальчишеской агрессии, — все это было скорее подарком судьбы, не тяготило, а радовало.
Интересно, что крысы, бывшие почти товарищами дворовых игр, проникая в квартиры, пугали, становились настоящими врагами…
— Будешь? Не будешь? — спросил друг и вылил в свой стакан остатки пива из второй бутылки.
Чугунов сказал:
— Ты Эмку Нагель помнишь?
— Немку, что ли, из второго подъезда?
— Ну ее, ее.
— Помню. Их в начале войны сослали куда-то. А ты чего ее вспомнил?
— А знаешь, что с ее отцом, дядей Францем, было?
— Ну убили его в Испании.
— Правильно. А года за два перед этим крыса у них поселилась. А они, немцы, к крысам непривычные. Эльза Людвиговна орет, визжит, за Эмку трясется, хоть эта Эмка не хуже нас крыс во дворе кирпичами била… В общем, сделал дядя Франц крысоловку, сам целый день мастерил: какие в продаже были, те его не устраивали. Ну поставил. Кусочек шпику туда засунул. Ночью визг, возня… Потом смолкло все. Встать он поленился. А утром посмотрели: крысоловка пустая, только нога крысиная лежит, пружиной прижата. Ну с тех пор ее не было, крысы…
Друг говорит:
— Это она, крыса, сама себе ногу отгрызла, чтобы уйти. Они так делают, я знаю.
Чугунов соглашается:
— То-то, что сама. Это какую волю к победе надо иметь! Простое, невыдающееся животное на это неспособно.
Друг говорит:
— Делают! И другие так делают!
Чугунов кивнул:
— Ну пусть и другие так делают… А вот как мятеж в Испании начался, дядя Франц, как старый коммунист и член которого-то Интернационала, уехал в интернациональную бригаду против Франко воевать. И правильно ты вспомнил: убили его. И вот — Эмка сама мне рассказывала — пришло Эльзе Людвиговне извещение о его смерти, и она на кухне на табуретку села без сил, сидит, извещение перед ней на столе — сидит, не знает, как сама переживет, как Эмке скажет. Сидит и вдруг чувствует: смотрит на нее кто-то, и не с добром, а с насмешкой, со злобой такой. А никого нет в квартире, она одна. А кто-то смотрит. Глянула Эльза в угол, а там крыса полуметровая. И лапы у нее только три. И смотрит она на Эльзу и вроде улыбается: вот, мол, пришла я через два года посмотреть на смерть врага своего, жизнь мне искалечившего, пришла на трех лапах, но живая, помянуть его, мертвого…
— Друг говорит:
— Брось!..
Чугунов отвечает:
— Вот тебе и «брось!». Что я, писатель, чтобы такие сказки Хофмана из головы составлять?.. Я это к тому только, что крыса — животное непростое. От нее чего хочешь ждать можно. Да ты сам-то, бок о бок с крысами все детство проживя, неужто ничего такого про них не вспомнишь?
Друг стал смотреть в пустой стакан с чуть позолоченным миллиметровой пленкой пива донышком и вспомнил много всякого такого. И хотя он ничего не сказал Чугунову, но по возвратившемуся через некоторое время взгляду собеседника Чугунов понял, что друг его — прежний нормальный дворовый человек, не Лапутянка какая-нибудь, и что в суровом и справедливом — ответственном очень! — решении, которое на днях, скорее всего во вторник, предстоит принять Чугунову в суде, он, друг, — опора и подмога неповоротливой чугуновской совести, как опора и подмога ей все, с кем Чугунов трудился, озоровал и старел за свою теперь уже долгую жизнь.