Страница 16 из 21
И вот дверь палаты открылась, и вошла молодая врачиха, белокожая, рыжая, по определению милиционера — «сдоба». Она села рядом с кроватью Гречушкина на табурет, на котором недавно сидел Чугунов, взяла Гречушкина за руку, проверяя пульс. И едва она это сделала, как Гречушкин вдруг ощутил давно забытый подъем сил, такой для него очевидный, что он побоялся, как бы этот подъем не стал очевиден сквозь тощее больничное одеялко и докторше. Он боялся и хотел этого… Доходяга-старик хрипел в забытье. Его все равно что не было. Злыдень — знаток приборов не возвращался, может, боялся, чувствуя себя виноватым. Милиционер, наверно, забивал в холле «козла»… Гречушкин был наедине с рыжей красавицей, каких у него никогда не было и никогда не будет. Но это уж на совести у малахольного мира, сколько ни строящего баррикад, сколько ни разрушающего дворцов якобы на благо хижинам, а все равно не способного добиться такого равноправия, чтобы ему, грузчику речного порта, ухватить сейчас эту образованную кровную интеллигентку за тугие крахмальные вымена и дать ей счастье на этой узкой и скрипучей больничной койке, дать ей счастье, какого ей сроду не узнать с ее могучими очкастыми лыжниками и теннисистами. Это уж на совести правительств, и не знает Гречушкин, еще кого — профсоюзов! А у него, у Гречушкина, вот он, наработан! «Каким ты был, таким ты и остался!» — краснел и ликовал Гречушкин, благодарно и возвышенно думая о своем организме словами старой душевной песни. Он знал, за что это ему. За его верность правильной надежной науке, за его убежденность в невозможности противоестественной связи головы и этого, другого, за его решительное «Нет!» придуманной Кокоревым неисторической крысе!