Новеллы

9

Рассказчица сделала короткую паузу. «Прошлые радости, прошлые печали подобны радостям и печалям, приснившимся во сне», – сказала она. В свои семьдесят лет я, вероятно, недооцениваю то, что мне пришлось пережить в тишине и одиночестве девятнадцатилетней девушкой. Возможно, это так, и это ничего не значит. Однако следует отметить заметную перемену в поведении графа по отношению ко мне. Теперь он чаще приходил к нам в комнату по утрам, посещал то один, то другой урок и никогда не уходил, не выразив радости по поводу успехов Анки, не сказав: «Мы с Анкой никогда не сможем Вас по достоинству отблагодарить». Он начал проявлять ко мне внимание, даже почтение, которое меня смущало, вызывало насмешки графини и возмущало ребёнка. Девочка отвергала все, даже самые незначительные, упреки, словами: «Ты злая, потому что я не так веду себя с тобой, как папа». Хотя её отец считал, что под моим руководством она достигнет совершенства, а она становилась всё более резкой и упрямой, а я всё более бессильной перед ней. Следовало признаться, сказать графу правду, но мне было слишком жаль его; он и так достаточно страдал. Роковой поворот войны, мучительная тревога за судьбу ближайшего будущего, бездеятельность, на которую он был обречён были для него и так тяжелым испытанием, и я не могла стать причиной ухудшения его состояния, в которое он и так был погружен. Я знала, что творится в душе этого человека, как он страдает и вынужден страдать молча. Ему не дали даже скудного утешения – обсудить свои страхи и ожидания с единомышленником. Последнее несчастье с «нашим оружием» вывело доктора из себя. Сначала он бушевал, потом объявил себя серьёзно больным, лёг в постель и вставал лишь раз в день, чтобы проверить руку графа. Что касается графини, то в её попытках избежать разговора она достигла неподражаемого мастерства. Да, Боже мой, «Это война!» – был её стандартный ответ на любую тревогу, на любую жалобу, возникавшую в её присутствии. И тут же она выдавала приятную мелочь восхитительной… Пустяк. Она казалась мне глупейшей феей, которая, стремясь скрыть все несчастья на земле, приплыла с запасом розовых вуалей. Эту женщину я возненавидела. Двое её сыновей противостояли врагу; каждый день мог принести ей весть: «У тебя нет больше детей», а всем нам: «У тебя больше нет отечества!» – а она скользила, полная грации, в зеркально-сияющем спокойствии, рассказывая очаровательные анекдоты о прелестных вещах и очаровательных людях. Она пробыла в замке около недели, когда однажды вечером графу и графине пришло почтовое известие.

Сообщения для графа были мрачными. Французы заняли Вену. Надежды эрцгерцога добраться до Имперского города до прибытия врага рухнули; все его планы побега провалились. Вена капитулировала, французы были в Вене!… Второй раз за четыре года Наполеон диктовал нам законы мира в нашей ставке в Шёнбрунне.

Итак, вот он, окончательный результат!… И какой ценой он был достигнут? Гибелью тысяч людей, каждый из которых был героем, уничтоженными полками, плененными батальонами… Граф неохотно бросил зловещие листки бумаги на стол: «Какое утешение Вы можете предложить в этом случае?» – обратился он к тёще. Она дышала чуть чаще обычного и слегка водила пальцами по лбу, где образовались морщинки. «Не отчаивайся, не теряй голову. У меня есть письмо, менее мрачное. Послушай его, оно пойдет тебе на пользу. Прочитай, моя любовь».

Письмо, которое графиня передала мне с этими словами, было написано её старшим сыном и подписано младшим. Его почерк был взъерошенным, обороты речи – смелыми, стиль – комичным – в общем, самое обыкновенное солдатское письмо, когда-либо написанное храбрым юношей в неутолимой жажде радости победы. Вверху на полях стояла подпись: «19 мая, где-то на берегах Руссбаха», а первые слова текста были: «Мама, у нас всё хорошо!» Граф Альберт признался, что в Танне и Ландсхуте, в Абенсберге и Регенсбурге было ужасно, и что он ехал домой через Богемию – сначала слишком быстро, потом слишком медленно. Между тем – всё это позади и всё образуется, так думает армия… Если бы только мама могла представить, как сейчас чувствуют себя её сыновья! Ей не удастся выспаться больше, чем им двоим сегодня ночью. «Завтра утром отправляемся к Лобау!» – фраза буквально вырвалась из письма радостным криком. – «Французы расползаются по острову, кажется, даже строят мост через большой рукав Дуная. Придётся подождать и посмотреть, чего они хотят, а завтра туда направляется часть авангарда под командованием Кленау и несколько наших полков. Мы еще отличимся, и заслужим признание, не то, что в этом проклятом месте. Да здравствует Австрия!»

Графиня решительно кивнула, попыталась улыбнуться, и лицо её исказилось, словно маска; вокруг рта образовалась зеленоватая тень. Нет! Она не была склонна терпеть боль и горе, и если она всегда и любой ценой боролась за самообладание, то это было самозащитой, и она боролась за свою жизнь. Она потянулась к письму в моей руке. «Графиня!» – воскликнула я. – «Там постскриптум…» Она задрожала. «Ну, прочтите…» Я прочитала: «Что вы скажете о спасении Стефана? Те три гусара, что несли его обратно, были храбрыми ребятами!»