Новеллы

Однако все мы жили в ужасном напряжении, и лишь скудные вести доходили до нашего забытого уголка земли. Граф был крайне расстроен. Он всё ещё страдал от сильной боли, которую не всегда мог сдержать, и ворчал про себя. Болезнь казалась ему своего рода позором для мужчины. И особенно сейчас, в эти дни, когда ему хотелось бы вскочить на коня и поскакать вслед за эрцгерцогом, шедшим во главе основной армии через Богемию к Регенсбургу. Как же понятна была эта тоска, как хорошо я её понимала! В юности он служил под началом эрцгерцога Карла, участвовал в кампании 1799 года; его славные воспоминания были связаны со Штокахом, Цюрихом и Мангеймом; он преклонялся перед героем, которому был обязан ими. Из некоторых его высказываний мы узнали, или, скорее, догадались, что он ещё поздней осенью принял решение участвовать в новой кампании, и что Стефан уже провёл все подготовительные мероприятия для возвращения его в армию. Теперь Стефан написал: «Приезжай!» и указал место, куда должен быть отправлен военный отряд, а граф сидел там, в своем одиноком замке, не в силах держать рукоять сабли или сесть на коня, и вместо желанной битвы с храбрыми врагами он вел унизительную битву с жалкими недугами.

Время от времени доктор ездил в город, чтобы собрать новости. Однажды это повторилось: мы с Анкой остались одни с графом. Он держал девочку на коленях; они болтали о прекрасном лете, о замке, в котором мы когда-то жили, о саде и его чудесах. Наконец, разговор зашёл про скит. О, как Анка развлекалась в этом скиту… но какой ужас она там когда-то пережила! Если бы папа знал об этом, и – скажу я вам, кровь застыла в моих жилах… «Сказать, барышня?» – вдруг повернулась она ко мне. Граф заметил моё смятение; это, казалось, его позабавило; несчастный, смеясь, подбадривал свою дочь болтать. Анку не нужно было дважды просить, она рассказала всё подробно – как Стефан искал нас в лесу, а мы ускользнули от него. «Вот он подходит к скиту, – оживлённо говорила она. – Я вижу его издалека и убегаю; потом вижу, как мама гуляет по саду и кричу: „На помощь, Стефан здесь!“ И тут мама вся побледнела – мне стало страшно, я спряталась и застыла… Мама тоже спряталась от Стефана и барышни. Она хотела их удивить, понимаешь? Стефан сердился и кричал – ну, его раздражало, что мы больше не хотим с ним разговаривать. Он злился всё больше и больше. Тут мама вышла из дома и посмотрела на него» – Анка задрожала от этого воспоминания и шёпотом повторила: «Смотрела на него и я, испуганно, и не двигаясь, а Стефан в ужасе! Он повернулся, прочь от барышни, и пошёл за матерью, как собака идёт за тобой, когда ты её побил». Граф снял девочку с колен и вскочил. Из его груди вырвался приглушённый звук агонии. Неужели ребёнок задел скрытую рану, разжег едва тлеющие сомнения?.. Я не осмелилась взглянуть ему в лицо, лишь подумала: «Теперь пора!» – и как можно бодрее и спокойнее произнесла: «Я буду вечно благодарить графиню за то, что своим вмешательством она избавила меня от неловкого конфуза. Граф Стефан шутил, но очень нагло. Появление графини было для меня настоящим благословением…» Я молчала, слыша его глубокое дыхание, и теперь подняла на него глаза… Я никогда не смогу описать вам выражение его лица, страх, надежду, радость, боль, которые попеременно отражались в его чертах. Его взгляд задержался на моих губах, словно мои слова вдохнули в него жизнь. Когда я закончила, он с изрядным спокойствием произнес: «Шутки Стефана, пожалуй, были очень серьёзными. Кстати, я всегда считал Вас, барышня, решительной и готовой сдерживать назойливость без посторонней помощи».

«Тем не менее, я благодарна графине…»

Он выпрямился. «Хватит!» – перебил он меня, тихо, но с непреклонной решимостью добавив: «Хочется верить». Он обнял Анку, она обняла его за шею и прижалась лицом к его щеке; так он вернулся к прежней позе, долго оставался неподвижным и молчаливым, погруженным в свои мысли, и, наконец, рассеянно спросил: «Что мы сегодня читаем?» Ничего больше, подумала я, ведь уже было очень поздно. «Да будет так, спокойной ночи!» И вдруг он протянул мне руку, крепко сжал мою в своей и не произнес ни слова; но какую сердечную, тёплую благодарность выражало это рукопожатие! Мы с Анкой вышли из гостиной, и как только я распахнула дверь, Франсин отскочила прочь. Она снова подслушивала. «Тебе не стыдно?» – возмущённо спросила я. Но она только рассмеялась: нет, ей ни капельки было не стыдно. «Как ты взволнована!» Она спросила: «А ребёнок, наверное, уже спит?» В её глазах читалось наглое подозрение, а губы так насмешливо скривились, что я потеряла над собой контроль и приказала ей, которая тем временем последовала за нами в нашу комнату, немедленно удалиться.

Затем, разразившись страстными жалобами, она бросилась к ногам Анки и с цыганской ловкостью поползла перед ней по полу. «Моя голубушка слышит, как обращаются с бедной Франсин, моя голубушка видит это! Ну, я ухожу!» Она прижала платок к лицу и поспешила прочь. Девочка же, однако, встала передо мной, как сердитая маленькая мегера, и сказала: «Подожди, бабушка всё знает, Франсин всё напишет бабушке!» – «Что ты имеешь в виду?» – спросила я. «Что означает твоя угроза? Бабушка может знать всё, что здесь происходит, а Франсин может просто написать ей». Девочка в шоке подняла на меня глаза и уставилась на меня и начала меня умолять никому не рассказывать то, что только что мне рассказала, никому, и меньше всего Франсин. Я попыталась её успокоить. Она горячо потребовала формального обещания, и, после того как я его дала, несколько раз поцеловала меня, холодно, явно с видимым самообладанием, словно ей крайне не хотелось платить по непомерно высокому счёту. Я была тебе должна, вот и всё!»… Она так много отдала по своей бедности, эта скудная душа.

Но я, моя дорогая подруга, теперь узнала, с какой целью Франсин окружила меня ежечасным наблюдением, почему она следовала за мной на каждом шагу, неожиданно появляясь рядом, когда я меньше всего ожидала её присутствия. Она была всего лишь жалкой шпионкой и доносила на меня в письмах тёще графа. Я часто заставала её за написанием писем, проходя через её комнату, и смеялась над тем, с какой поспешностью она закрывала свои каракули рукой или засовывала их в ящик при моём приближении. Всё это вызывало у меня отвращение, но не тревожило. Я была в каком-то смысле моложе своих лет и думала: обо мне нельзя сказать ничего плохого, даже если, как выразилась Анка, «всё» уже сказано; мне никогда не приходило в голову, что можно сказать больше, чем правду, а именно – ложь.