Новеллы

Наконец мы свернули за угол, и открытая дверь скита, где, как я подозревала, находилась Анка, наполнила меня той смелостью, которой я прежде не обладала. Мой преследователь тщетно умолял меня сказать хоть слово, одно-единственное; теперь я произнесла несколько, и, полагаю, моё прежнее молчание было предпочтительнее. По крайней мере, поток его красноречия внезапно оборвался, и, когда я осмелилась взглянуть ему в лицо, я увидела на нём выражение мучительного удивления и стыда. Я поспешила вперёд; я достигла своей цели, ступила на порог и отшатнулась в ужасе… Мне навстречу шагнула графиня… Милая подруга, мне тогда было девятнадцать лет, а сегодня семьдесят, но стоит только пожелать… – Надворная советница протянула руку и посмотрела перед собой широко открытыми глазами, – вот она стоит, ясная, как в тот час. Вот она стоит, страшная и прекрасная в своём белом летнем платье и с греческой причёской, которая так подходит к её классическому профилю и так великолепно подчёркивает благородную форму её маленькой головы и изящной шеи. Да, прекрасная, но не как живая, а как мёртвая, которой забыли закрыть глаза. Так она смотрела неподвижным и тусклым взглядом на человека, который только что вскрикнул от полной потери самообладания при её неожиданном появлении, но теперь изо всех сил пытается скрыть свой ужас за вымученным смехом и жалким лепетом. Она не ответила ему; она продолжала смотреть на него этим ужасающим взглядом и пошла прочь прямо и гордо, прошествовав мимо меня из хижины. Стефан молитвенно протянул ко мне руки, и последовал с опущенной головой за графиней.

Едва они ушли, как в кустах за вязами раздался превосходно имитированный перепелиный крик, и прибежала Анка. Когда её дядя пришёл ко мне, она спряталась, была свидетельницей всего происходящего, должно быть, слышала, о чём говорили, и… не проронила ни слова. Неужели она совсем не думала об этом, или думала больше, чем хотела признаться? Я не знала, не узнала и потом. Для меня душа этого ребёнка была закрыта, и что происходило в ее головке, в сознании этого ребенка, было для меня недоступным. Между нами не было абсолютно никакого взаимопонимания, ни малейшего следа! А когда дело дошло до догадок, Анка угадала меня гораздо легче, чем я её. В тот вечер в замке был бал, и Анке разрешили посмотреть танцы. Нам дали места на галерее бального зала; доктор проводил нас наверх и составил нам компанию. Графиня и её кузен открыли праздник. Я заметила, как тревожный взгляд графа следил за женой. Она едва держалась на ногах, но танцевала страстно, с неистовством. Это было неописуемо мучительное зрелище, которое наполнило ужасом даже ребёнка. Она прижалась ко мне и прошептала: «Посмотрите на маму… Я уверена, она мне приснится!» Граф подошёл к нам под предлогом пожелать дочери спокойной ночи; но истинная причина его визита вскоре раскрылась в просьбе, c которой он обратился к доктору. «Дорогой доктор, моя жена, кажется, чувствует себя плохо; вам следует запретить ей танцевать сегодня».

«Ее Светлости танцы были запрещены еще два года назад, и с тех пор еще чаще и настойчивее об этом было сказано еще сегодня утром», – сухо ответил доктор, и граф промолчал. Он знал, как долго и упорно предостережения старика игнорировались и высмеивались, как излишняя предосторожность.

Как только граф нас покинул, Анка потребовала, чтобы её отпустили. Она крепко держала меня за руку, пока мы шли обратно в наши комнаты по ярко освещённым коридорам. «Оставайтесь здесь, оставайтесь рядом со мной», – без умолку повторяла она, уже лёжа в постели. «Вы должны просидеть рядом со мной всю ночь». Она дрожала, зубы стучали, лоб и губы горели. Казалось, её внезапно охватил приступ лихорадки. Я испугалась, и хотела послать за врачом, но никто не пришёл. Никого из многочисленных слуг не было. Одни были заняты своими служебными делами, другие – с любопытством и интересом к зрелищам ждали пира.

Тебе что-то нехорошо, тебе больно, Анка?» – спросила я. Нет, с ней всё было в порядке, и её ничто не беспокоило, кроме звуков скрипок и музыки. Но теперь вокруг нас воцарилась глубокая тишина; из дальней части замка, где шли танцы, не доносилось ни звука. Я сказала девочке, чтоб она засыпала. Тогда она начала жаловаться и хныкать, говоря, что ей не спится и, что она не хочет спать, что лучше бы никогда больше не спать. На каждое моё возражение у неё был десяток ответов. Наконец, она успокоилась и даже закрыла глаза. Но при малейшем моём движении она вскакивала и кричала: «Останьтесь со мной!» Полночь давно миновала, когда наши женщины разом вошли в соседнюю комнату. Шёпот их голосов доносился из-за слегка приоткрытой двери – резкий, сбивчивый гул, из которого нельзя было разобрать ни слова. Анка приложила палец к губам и слушала с напряжённым вниманием; Но, когда в дверях показалась голова Франсин, тут же притворилась спящей, добившись своей цели. Несмотря на мои предупреждающие жесты, которые она посчитала лишь излишними опасениями, что Анка может проснуться, бонна прошептала мне: «Бал окончен. Графиня умирает!» Анка издала ужасный крик и бросилась мне на шею. Её маленькое тело дёргалось и корчилось в порыве безумного страха. «Она уже была мертва, была мертва весь вечер, и всё ещё танцевала, и вот-вот вернётся танцевать!» – кричала она, прижимаясь ко мне, дрожа и трясясь от страха и горя.

Нелепые попытки Франсин успокоить её, лишь сильнее разволновали её. «Ты лжёшь!» – закричала она, ударив её кулаком по лицу, когда бонна вдруг начала утверждать, что у мамы был всего лишь лёгкий обморок, незначительный лёгкий обморок, и к завтрашнему дню она поправится. Мы не спали всю ночь. Вокруг нас царил настоящий переполох. Под нашими окнами стоял шум отъезжающих экипажей; на лестницах и в коридорах раздавался громкий топот торопливых ног; во дворе ржали лошади курьеров, направлявшихся в следующий город, а оттуда – на почтовых дальше, чтобы привезти врачей из резиденции.