Новеллы

«Совпадение!» Младший барон фон Гемперляйн ответил: «Что они смогли отличиться; что благоприятные обстоятельства сохранили память об их почётном или постыдном поступке в народе… Достаточно деяний – почитайте историю – достаточно событий, преобразивших мир, чьих творцов никто не знает… А, как насчёт потомков этих людей? Можешь ли ты поклясться в том, что наш Антон Шмидт не потомок автора прекраснейшего немецкого гимна богам или одного из избранных готских королей? Можешь ли ты в этом поклясться?» – спросил он, пронзительно глядя на брата. Тот, немного смутившись, пожал плечами и сказал:

«Смешно!»

«Смешно? Я скажу тебе, что смешно. Смешно пользоваться почестями, которых заслуживают другие. Это более чем смешно; подло присваивать плоды чужого труда!»

«Чужого? Разве мои предки мне чужие?!»

«Оставь предков в покое! Неужели ты вечно будешь выкапывать свои претензии для самого драгоценного, что есть, для уважения людей, из самых отвратительных вещей, что есть, из самых мерзких, что есть?.. Фу! Мне это противно!»

Людвиг содрогнулся от отвращения, а затем добавил спокойнее, почти умоляющим тоном:

«Неужели ты никогда не поймешь, что в пользу института дворянства нельзя сказать ничего, кроме того, что сказал прокурор Сегье – оставьте историю в покое! – а в пользу других злоупотреблений сказал: их долгая практика делает их достойными почитания… Или того, что болландисты* говорили в пользу воровства – достаточно прочитать Acta Sanctorum („Деяния Святых“) до сорок четвертого тома…»

«До какого?» – воскликнул Фридрих, возмущённый этой бессмысленной дерзостью.

Брат презрительно улыбнулся и сказал: «Знаешь ли ты, какую цену ты платишь за свою родовую гордость? Это называется самоуважением!.. То, что я есть, то, чем я остаюсь, если у меня отнимут моё имя, моё звание, моё состояние, – вот моя ценность; только на этом я строю свои права; остальное я презираю как дар слепого, бессмысленного случая!»

Оба вскочили на ноги; старший бросился на младшего и схватил его за плечи:

«Чей дар эти плечи? Кому ты обязан этой грудью, этим ростом, который возвышается над обычным человеком на голову? И тем, что в твоей груди бьётся честное сердце, и тем, что в твоей голове живут идеи – глупые, конечно, но всё же идеи – кому ты всем этим обязан? Случай ли тебе это дал или предки?»

«От природы!»

«Да, от природы Гемперляйнов!» – торжествующе возразил Фридрих.

«Твой кругозор», – сказал Людвиг после короткой паузы, – «не более обширен, чем кругозор цесарки. Есть неподвижная точка, вокруг которой ты вращаешься, словно тот зверёк на бесплодной пустоши…»

«Цесарка? Животное?» – проворчал Фридрих. – «Может, на этот раз ты остановишься со своими зоологическими сравнениями». «Неподвижная точка, от которой любой осёл…» – Людвиг задержал голос на этом слове, чтобы показать, как мало он внял полученному увещеванию, – «от которой любой осёл, оттолкнувшись, может изменить рациональный мир, это называется предрассудком».

«Людвиг! Людвиг! – перебил его брат. – Подняв руки, заклинаю тебя: не касайся предрассудков… предрассудков!» Он повторил, делая неописуемый, можно даже сказать, нежный акцент на этом слове:

«Вот то, что грубиян называет вежливостью, эгоистическое самоотречение, негодяйская добродетель, атеистическая вера в Бога, блудливый ребёнок – почтение к родителям! Уберите предрассудки, и вы уберёте долг!»

«Эй! Хватит», – властно сказал Людвиг. «Разум ничего не докажет; нужно действовать». Он откинул голову назад, пророчески устремив взгляд вдаль, и в его голосе звучала возвышенная уверенность:

«Мои дети научат вас понимать, что значит быть воспитанным в почтении к почтенным, но – без предрассудков…»

«Твои дети! Держи своих детей подальше от меня!» – кричал Фридрих и, будто отчаянно отмахивался и боролся в воздухе, с маленькими беззаботными созданиями, которые летели к нему яркими стаями со всех сторон. «Я не позволю твоим детям переступить порог моего дома, твоим детям! Они не посмеют даже приблизиться к нему, к моему дому!»

Глубоко уязвлённый своей несколько преждевременной отцовской гордыней, Людвиг отвернулся.

«Дети без предрассудков!» – возмущённо продолжал Фридрих. – «Боже упаси от таких чудовищ!»

«Тебе не нужно взывать к Богу, ты и так защищён», – ледяным тоном ответил брат. «Кстати, это само собой разумеется – я никогда не постучу в дверь, заказанную моей жене и детям. Наши пути расходятся. Где ключи от архива?»

Он принёс карту Властовиц, разложил её на столе и начал заштриховывать границу, которая и без того, к сожалению, уродовала прекрасную карту с обеих сторон так грубо, что теперь она казалась высокой, непроходимой горной грядой, круто петляющей по гладким, ровным равнинам, по самым цветущим полям и лугам. Фридрих печально и мрачно смотрел на него.

«Вот так!» – каждый раз ворчал Людвиг. И снова обмакнув перо, он сказал: «Это между нами. Вот ты, вот я. Дружба хороша на небесах, но, увы! не на земле… Нынешние люди к ней ещё не готовы!..»

Людвиг не мог выбрать место для постройки бревенчатого дома так же быстро, как закончил раздел земли, давно уже сделанный на бумаге. Против каждого выбранного участка Фридрих выдвигал обоснованные и достойные возражения. Людвиг наконец потерял остатки терпения.

«С меня хватит. Вот где он будет построен!» – воскликнул он, отмечая пером место, где должен был воздвигнуться его будущий дом, и размахивал им в гневной спешке. Увы! Словно чёрная слеза, большая клякса упала на карту Властовиц. На прекрасной карте – превосходная работа выдающегося инженера, выполненная с поистине монашеским усердием, еще по велению его покойного отца… Фридрих вздрогнул, а Людвиг пробормотал:

«Черт побери! Это проклятое перо!»

Вечером управляющий Курцмихель уже собирался взобраться на супружеское ложе, где уже сидела его жена, когда его решение было прервано громким стуком во входную дверь. Торопливые шаги по деревянной лестнице, быстрый обмен словами – госпожа Курцмихель уже сидела прямо в постели – супруги переглянулись; он был воплощением смятения, она – воплощением бдительности. Тут в дверь гостиной постучали: «Господин управляющий, – позвала служанка, – Вам лучше пройти в замок немедленно!» «Ради бога, что, пожар?» – простонал господин Курцмихель и бросился к двери. Но его жена, к счастью, успела раньше: «Курцмихель, ты не пойдёшь, ты же в ночной рубашке…»