Новеллы

Людвиг же, напротив, увещевал: «Когда же вы, наконец, научитесь дисциплине? Когда же вам, глупцам, надоест платить людям, которые за вами следят, вас сажают в тюрьму, а иногда даже казнят? Управляйте собой, ослы, и тогда сэкономите все деньги, которые вам сейчас платит правительство».

Такие убедительные заявления не прошли даром, и гораздо больший эффект им приписывали бароны, которые, несмотря на пережитые разочарования, считали всё, чего они страстно желали, наиболее вероятным исходом. Таким образом, они наслаждались счастьем, которого им никогда не доводилось испытать, смакуя его в мыслях и, возможно, испытывая более яркое удовольствие, чем, если бы оно было даровано им в действительности. Богатое воображение, которым их наделила природа, развивалось в тихом Властовиц гораздо более бурно, чем в круговерти мира, и дарило им изобилие чистых радостей, над которыми посмеивались и которые презирали лишь те, кто не способен создавать подобные радости.

Как известно, чем размереннее становится жизнь, тем быстрее она проходит, и братья не успели опомниться, как настал день, когда Фридрих сказал:

«Интересно, был ли когда-нибудь хоть один мыслящий человек, который не заметил бы, что время действительно летит очень быстро?»

«Напротив, – сказал Людвиг, – эта истина высказывалась так часто, что нет смысла её повторять».

«Поверили бы мы, если бы не знали, – продолжал Фридрих, – прошло ровно десять лет с тех пор, как мы переехали во Властовиц».

Людвиг стряхнул пыльные носки сапог хлыстом, затем скрестил руки на груди и меланхолично уставился на зелень, вернее, на желтизну, ведь была осень, и они сидели перед золотистым ясенем.

«Десять лет, – пробормотал он, – да, да, да – десять лет. Если бы я женился тогда, когда у меня была такая прекрасная возможность… когда я был так влюблен…»

«Когда ты был влюблен», – повторил Фридрих, заставляя себя сделать серьёзное лицо, «…я мог бы быть отцом девятерых детей».

«Восемнадцати, если бы твоя жена каждый раз рожала тебе двойню, гораздо больше, ведь Эпельблю* обычно появляется на свет пучками!» – сказал Фридрих, смеясь.

Людвиг искоса посмотрел на него. «Нет ничего глупее глупого смеха», – пренебрежительно сказал он.

«Нет ничего нелепее человека, который мечтает средь бела дня и бесстрастно фантазирует!» – воскликнул Фридрих.

«К чёрту все твои „если“ и „может быть“, твою чепуху и фантазии! Ты страдаешь навязчивыми идеями. Хоть раз держись за реальность, за реальность!»

Тут Людвиг разразился пронзительным смехом. Он воздел к небу глаза и сжал сжатые руки, обвиняя его. «Реальность! Реальность!» – воскликнул он. «О Боже, и это он говорит о ней… Он!.. Тот, который три года был влюблён в опечатку!»

Фридрих опустил голову от гнева и стыда, покусывая усы. Внезапно он ощетинился: «А ты – знаешь?» Роковое слово застыло у него на губах, но он не произнес его, лишь тихо пробормотал себе под нос: «Черт тебя подери!»

*Эпельблю – досл. «Цветки яблони», фамилия невесты Людвига, игра слов в переводе.