Страница 80 из 151
Через несколько дней у калитки, ведущей в их маленький парк, остановился высокий человек в очках. Несмотря на теплый октябрьский день, на нем была длинная австрийская шинель, старые солдатские ботинки, а голову украшала красная турецкая феска с черной кисточкой. Плечо незнакомца оттягивал тяжелый вещевой мешок. В руках он держал мятую бумажку, вероятно сверяя адрес.
Случайно подошедший к окну Нижегородский увидел странного субъекта и крикнул Каратаева.
– Вроде он, – сказал тот.
Они вдвоем стали наблюдать за человеком, не предпринимая никаких действий.
Подошел Гебхард. Ровно пять минут он силился понять, чего хочет этот размахивающий телеграммой иностранец. И только когда ухо садовника выудило из невообразимой смеси немецких, чешских и каких-то еще слов имя Савва, не раз слышанное им в разговоре своих хозяев, он предложил незнакомцу пройти во двор.
– Ка-ка-каратаев! – выдохнул визитер, когда забравший шинель Гебхард проводил его в гостиную. Он бросился к отшатнувшемуся в испуге Каратаеву и обхватил бывшего сослуживца своими длинными руками. – Я знал, что разыщу тебя!
Савва стоял, опустив руки по швам, и безуспешно пытался уклониться головой от лица своего бывшего рецензента.
– Ну Каратаев, Каратаев, что из того? – отталкивал он расчувствовавшегося Копытько. – Хватит, садитесь вон на стул.
Развалившийся в стороне на диване Нижегородский молча наблюдал за этой трогательной сценой. На нем, как обычно, был его любимый византийский халат с огромными рукавами, на коленях лежал толстый оранжевый мопс, а в пальцах правой руки, украшенных новым траурным перстнем, в длиннющем янтарном мундштуке дымилась папироса.
– Позвольте, любезный, – обратился он к наполеоноведу, когда Каратаеву удалось высвободиться из его объятий, – вы ведь, кажется, разыскивали меня?
Вопрос прозвучал по-немецки, и было видно, что смысл его не вполне дошел до адресата. Возникла пауза.
– Позвольте представиться, – перешел на русский Нижегородский, – Вадим Алексеевич Нижегородский. Четвертый этаж, корпус Е.
– И вы тут? Ну слава богу! – обрадовался бывший дин – доктор исторических наук.
– А вы, если не ошибаюсь, Копытман?
– Да, Ярослав Копытман, – подтвердил «третий». – В миру Копытько Яков Борисович.
– В каком таком миру?
– В том, из которого все мы родом, – всхлипнул Копытько, и под стеклами очков на глаза его навернулись слезы. – В том, в котором остались наши дети и внуки.
Он сел наконец на стул и вытащил из кармана длинного мышиного сюртука грязный платок.
– Надеюсь, вы не торопитесь и попьете с нами чаю? – любезно предложил Нижегородский. – Август, распорядись, пожалуйста.
– Тороплюсь? – удивился Копытько. – Я же только что приехал. Приехал к вам!
– Ах да! Вы писали что-то там про часы, – растягивая слова и пуская дым, произнес Вадим. – Но я их не терял.
– Да часы – это предлог, – принялся живо объяснять несколько обескураженный гость. – Это чтобы привлечь ваше внимание. Мне сказали, что ваш пеленгатор в часах «Кайзер». Это все, что я знал, вот и придумал. И, как видите, сработало!
– Ну понятно, понятно. А скажите, Яков… э-э-э… Борисыч, как вас-то угораздило пролезть в «окно»? Вас-то что заставило?
Копытько внезапно преобразился и, спрятав платок в карман, торжественно произнес:
– Пролезть, как вы выразились, в окно хронопортации меня заставил мой человеческий долг перед коллегой. Минут через пять после того, как туда пролезли вы, Столбиков заорал, что падает напряжение и он включает блок резервного питания. Институт просрочил с оплатой за электроэнергию, и нас отключили.
– Да что вы? – искренне удивился Нижегородский.
– Вот вам и что. А резервника хватает максимум на полчаса, поэтому нужно было срочно кому-то бежать следом за вами и звать обратно.
«Черт, – подумал Вадим, – если он не врет, то зря мы так с мужиком. Ведь в конечном счете он пострадал из-за нас».
– Ну а почему именно вы? И что было дальше? Хотя нет, сначала мы попьем чаю, потом вы примете ванну, после чего расскажете все поподробнее.
…История Копытько была драматичной и одновременно поучительной.
Как в случае с донором, когда требуется срочное переливание крови, да еще редкой группы, ищут подходящего человека, так и при экстренном запуске в прошлое, когда аппаратура настроена на определенные параметры «командированного», тоже подходит не всякий доброволец. Если при хорошем напряжении допускаются значительные отклонения (как в первый раз, когда по следам Каратаева отправился Нижегородский), то при критическом разброс отклонений резко сужается. Перенастройка оборудования займет часы, в то время как на счету каждая минута.
Столбиков вывел на экран монитора физико-химические и прочие характеристики всех сотрудников института, когда-либо побывавших или еще только готовившихся побывать в прошлом. Он дал команду программе выбрать из них наиболее подходящих, и на экране высветилось единственное имя – Якова Борисовича Копытько, как раз показушно суетившегося тут же поблизости.
Все молча повернулись в его сторону. И особенно в его сторону повернулся лысый замдиректора.
– Давай, Яков, забирайся в кресло. Дело пустяковое… Неважно, что давно не был в Праге… Догонишь Нижегородского, и оба мигом назад… Неважно, что незнаком. Он в зеленом пальто с меховым воротником и в шляпе. В крайнем случае просто кричи по-русски. И учти: в твоем распоряжении десять минут.
С оторопевшего доктора наук стащили лабораторный халат, нацепили ему на руку пеленгатор окна, накинули на плечи какую-то фуфайку, всунув в ее карман первые попавшиеся в архиве документы. Его усадили в кресло, подключили провода и закрыли дверь камеры.
– Десять минут, – звучало в ушах Якова Борисовича. – Нижегородский, его зовут Нижегородский. Он должен был направиться в сторону Влтавы к мосту Короля Карла, к Клементинуму…
Яков Борисович свалился в снег между стеной какого-то строения и стволом дерева. В сторону с криком метнулась черная кошка. В лицо пахнуло холодом позднего зимнего вечера. Он поднялся и стал озираться вокруг.
Узкий переулок, чуть в стороне сбоку колокольня большой церкви, метрах в двадцати прямо перед ним широкая улица с редкими прохожими. «Сволочи, – решил наконец Яков Борисович. – Ну я этого так не оставлю. Экономят они, понимаешь ли, на энергии и дублерах…» Он посмотрел на пеленгатор – норма, – запахнулся и потрусил в сторону улицы.