Страница 148 из 151
– А он по-прежнему сумасшедший и вовсе не намерен лечиться.
Они провели весь оставшийся и два следующих дня вместе, а потом долго прощались.
– Будь осторожна за рулем, особенно когда въезжаешь на мост.
– И ты, когда решишь спасти очередного наследника трона.
Перед тем как отправиться в Мюнхен, Вадим написал Каратаеву письмо. Опуская его в почтовый ящик, он обратил внимание на наклеенную на конверте марку: небесная молния вонзалась в контур Британии, а ниже было начертано: «Господь, покарай Англию!»
* * *
Когда Нижегородский подошел к их дому на Туркенштрассе, из глубины сада ему навстречу с пронзительным лаем бросился Густав. Суча короткими лапами и обдирая о камень отвисшее брюшко, он неуклюже перебрался через фундамент ограды и свалился прямо под ноги своему хозяину. Поставив чемодан, Вадим взял на руки растолстевшего любимца. Собачьей радости не было предела. Выпучив глаза, всхрапывая, мопс тянулся приплюснутой мордочкой к лицу человека.
– Ну-ну, – пытался успокоить собаку Нижегородский. – Гебхард! Где вы там? Заберите чемодан.
Через минуту он уже был наверху.
– Здравствуйте, Нэлли, а где Пауль?
– Чинит машину в гараже. С возвращением, герр Вацлав.
– Зовите. Свистать всех наверх! Общий сбор в гостиной.
Сопровождаемый фыркающим Густавом Нижегородский отправился к себе. Когда с тремя конвертами в руках он появился в гостиной, там его ожидал весь личный состав их трудового коллектива.
– Ваша зарплата, господа, за прошлый месяц, а также отпускные, – протянул Вадим каждому по конверту. – Пауль и Нэлли отправляются в двухмесячный отпуск, с чем я их и поздравляю, а вам, Гебхард, увы, я этого сказать не могу. На вашем попечении остаются дом, сад и этот парень, – он показал на абрикосового толстяка, который, успокоившись, уселся на полу и, склонив набок голову, внимательно смотрел на своего хозяина.
– Вы уезжаете, герр Вацлав? – спросил Пауль.
– Мы отправляемся в Южную Америку. Август уже ожидает меня в порту Марселя. Нам давно хотелось заняться натуральным каучуком, но сначала нужно изучить все на месте. Месяца через два, самое большее через три думаю вернуться.
Семнадцатого августа он выехал в Вену.
– Ну, а тут как дела? – поинтересовался Нижегородский у Каратаева после того, как, прогуливаясь по Штадтпарку, он вкратце сообщил компаньону о результатах своей поездки.
– Нормально.
– Митингуют?
Савва кивнул.
– А на Одеонсплац чуть не дошло до драки, – стал рассказывать Вадим. – Два чудика взобрались на мраморных львов, один на того, что справа, другой на того, что слева, и давай одновременно орать в две глотки. Оба требовали от правительства принятия решительных мер, только один против англичан, а другой против русских. Тот, который костерил англичан, даже зачитал не то песнь, не то поэму какого-то прусского еврея. Что-то про ненависть к Англии. Ее читают теперь на каждом углу.
– «Гимн ненависти к Англии». Это Лиссауэр.
– Ты и его знаешь?.. Ну вот, в результате слушавшая их толпа разделилась на три части, одни, соответственно, против англичан, другие против русских. И если бы не полиция…
– А третьи против кого?
– Третьей частью был я. Я был в единственном числе, поэтому отошел в сторону, и меня никто не заметил.
– А я тут, между прочим, познакомился со Стефаном Цвейгом, – сказал через некоторое время Каратаев. – Оказывается, он был немного знаком с тем самым Редлем. Помнишь? Они вместе жили в «Кломзере» незадолго до самоубийства полковника. Цвейг прекрасный рассказчик, и у него множество друзей. Именно он рассказал мне о поэте Лиссауэре, том самом прусском еврее, который всю жизнь сочинял добрейшие и слащавейшие стишки, а тут вдруг люто возненавидел англичан. Кстати, Стефану сейчас тридцать два, так что он почти наш одногодок.
– Цвейг? Это который написал «Шахматную новеллу»?
– Напишет, Вадим. Только еще напишет через четверть века, – поправил Савва. – А вернее, должен был бы написать и через несколько лет после этого вместе с молодой женой покончить с собой от безысходности и отчаяния. В сорок втором, в горном городке Петрополисе в Бразилии они примут смертельную дозу снотворного. Как раз на днях я навел справки.
– Но теперь этого не случится! – воскликнул Нижегородский. – Еще один наш должник.
– Согласен, что не случится, вот только насчет должника – это как сказать. Помнишь, я говорил тебе как-то о Жане Жоресе? – спросил Каратаев. – Это французский политик и основатель «Юманите». Его должны были убить полтора месяца назад, в аккурат тридцать первого июля.
– За что?
– Он выступал против войны, а националистам это жутко не нравится. Так вот, поскольку ситуация хоть и не так кардинально, но все же изменилась, можно было надеяться, что это чисто политическое убийство не состоится.
– Ну?
– Оно и не состоялось. Жорес умер за три дня до того, как Виллен – его легитимный убийца – зарядил свой револьвер. Сердечный приступ. Так-то.
Они прошли в молчании несколько шагов.
– Ты пойми, Вадим, – продолжал разъяснять свою мысль Каратаев, – ведь ситуация изменилась не только глобально, но и в миллионах мелочей. Войны и нацистов, положим, не будет, но завтра тот же Цвейг может поскользнуться на банановой кожуре и угодить под венский трамвай. Происходит незримая мутация мелочей, новыми жертвами которой еще станут тысячи человек.
– Ага, – задумчиво произнес Нижегородский, – а кожуру обронит местная дура Аннушка, а вагоновожатой будет австрийская комсомолка.
Третьего сентября номера «Остары» с «Последним смотром императоров» начали поступать в продажу.
За неделю до этого Каратаев с Нижегородским привезли из типографии Рейнфельда на свою венскую квартиру сто экземпляров «Смотра» в шикарном подарочном исполнении. На белой коже переплета было оттиснуто изображение могильного холма, сложенного из человеческих черепов. Каратаев позаимствовал его с известной картины Верещагина, переработав под монохромную гравюру. Холм был увенчан крестом с надписью на табличке «14 000 000».