Его пленница

Глава 40

- Забери жалобу, - врываюсь в палату к отцу с твердым намерением вернуть Райана. Его рана была не тяжелой. Уже на второй день он очнулся. Но Райана на месте задержали.

Отец лежит на кровати такой же, как всегда: собранный, уверенный, будто просто отдыхать сюда пришел. Только бледность выдает. И то, как осторожно он шевелит рукой, когда тянется к стакану на тумбочке. Мама стоит рядом. На нее я вообще не смотрю. Меня волнует только этот человек.

- Уже успела соскучиться? - усмехается он. - Приятно знать, что хотя бы в критические моменты семейные узы работают.

- Не неси чепуху. Забери заявление.

- Зачем?

- Ты знаешь зачем. Райан тут ни при чем.

- Ни при чем? - он приподнимается на подушках, морщась, и мама тут же помогает ему. - Хейзел, я почти умираю здесь, а ты приходишь и просишь пощады для человека, который ударил меня ножом?

- Я не прошу пощады. Я требую правды. Он этого не делал.

- Не делал... Сама все видела, а все равно оправдываешь его?

- Я видела нож в его руке, а не то, как он ударил тебя им. Такие трюки со мной не прокатят. Я тебе не поверю. Хоть видео предъяви того, как он тебя ударил, я и тогда скажу, что это сделано с помощью искусственного интеллекта.

- В кого ты превратилась? Что этот псих с тобой сделал?

- Забери заявление.

- Он тебя чем-то пичкал, что ты так держишься за него?

- Забери. Заявление.

Руки сжимаются в кулаки от злости и ненависти к этому человеку, который моим отцом зовется. В гробу я таких паршивых родителей видала.

Он вздыхает и откидывается на подушки за спиной. Смотрит спокойно, с чертовой улыбкой. Так и хочется ударить его. Очень хочется.

- Ну и на кого мне тогда его вину перекинуть? - спрашивает нагло. - Может, предложишь козла отпущения? А то у меня на уме никого.

Ненавижу! От всей души ненавижу!

- Перекидывай на настоящего виновника. Не знаю, как ты все подстроил, как давно это организовал, но я тебе не поверю. Ни одному из вас. Тебе не удастся перетянуть меня на свою сторону, чтобы дорогое кресло удержать, папочка. Подстраивай хоть тысячу таких случаев, я поверю только ему.

- Хейзел...

- Нет, оставь, - прерывает он маму, хватая за руку. - Что мы можем сделать, раз она убийцу выбирает?

- Забери заявление, - смахнув слезы, я стискиваю зубы. Как раз не хватало унизительно разрыдаться перед ними. - У него есть связи и деньги. Не сегодня так завтра он выберется оттуда. Но я не собираюсь ждать так долго. Он должен выйти в течение часа.

- В течение часа, - повторяет он, усмехнувшись, и опускает голову. - И как мы до такого докатились? Моя собственная дочь просит меня освободить того, кто пытался меня убить.

Верно. Как мы докатились до того, что мой собственный отец подставляет любимого дочери, лишь бы сохранить свое место и репутацию?!

- Что вы за люди такие? Как можно быть настолько жестокими? Я смирилась с тем, что вы держали меня дома взаперти, изолировав от всего мира. И даже от собственной сестры. Смирилась с тем, что запихнули в клинику, где вместо помощи над нами издевались. Смирилась и с тем, что после моего побега из дома, меня выставили самоубийцей и на тот свет отправили, чтобы в очередной раз репутацию семьи Грейс не запятнать и получить заодно поддержку от окружающих. Но с этим я не смирюсь. Не позволю отобрать у меня единственного человека, который дорог мне в этом чертовом мире. Так что забери заявление.

Отец вдруг смеется. Сначала тихо, потом громче. Так, что дергается плечо, и он морщится от боли.

- Это он. Он тебе все это вложил в голову. - его голос вдруг срывается на хрип. - Он поиграл с тобой, Хейзел. Ты даже не понимаешь, кто он такой. Что он делает с людьми. Он нашел твое слабое место. И вбил себя в твою жизнь, как гвоздь.

- Ты сейчас серьезно?! - из груди рвется истерический смех. Весь этот бред звучит до абсурда нелепо. - Это твое оправдание? Так ты себя обеляешь? Интересно, что бы люди сказали, узнав твою настоящую чертствую до мозга костей личность? Что тебе плевать на собственных детей.

- Я делал это ради вас! - его голос срывается на крик, и он тут же хватается за рану. Чертова улыбка наконец спадает с лица. - Сколько еще ты будешь напоминать об этом? Что мне еще оставалось, кроме как подстроить твою смерть? Ты бы и дальше не давала нам спокойно жить, как не давала никогда. Я делал все, что в моих силах, чтобы ты стала нормальной. Но ты сама все всегда портила, Хейзел. Хоть раз задумывалась, какого было мне? Я пахал годами, вылизывал задницы всяким выскочкам, чтобы оказаться на самой вершине, но ты постоянно, будто на зло, все рушила! Я давал тебе все: богатство, роскошь, статус, горы шмоток, всяких девчачих штучек, которые ты могла себе позволить. Ты ни в чем не нуждалась! Так сложно было взамен не создавать мне проблем?!

Слова бьют так сильно, что на секунду я перестаю что-либо слышать. Только гул в ушах.

Богатство. Роскошь. Статус. Горы шмоток.

Он перечисляет это с таким выражением, будто одалживал мне это все. Как будто я - расходный материал, который не окупился. Будто за те годы, что я просидела взаперти в четырех стенах, за клинику, где мне давали таблетки, от которых я переставала чувствовать собственные руки, за надгробие с моим именем на кладбище - все это можно было оплатить платьями.

Так вот как он это видел. Все это время. Не дочь. Не человек. Просто покупка, которая вела себя недостойно деньгам, за которые ее купили.

Мне хочется смеяться. И плакать. И то, и другое одновременно, и от этого в горле встает ком, который душит. Мама стоит у окна и молчит. Молчит, как молчала всегда.

Я думала, что уже выплакала все глаза по этим людям. Думала, что внутри меня, когда я смотрю на них, просто пустота. Но нет. Пустота оказалась совсем не пустотой. Внутри все это время лежала маленькая, зажатая со всех сторон девочка, которая сидела в своей комнате и слышала внизу голоса, смех, как звенят бокалы, а к ней никто не приходит. Которая рисовала. Которая ждала. Которая до последнего, до самого последнего дня верила, что ее полюбят такой, какая она есть.

Слезы идут сами. Я их не сдерживаю, не успеваю. Они катятся по щекам, горячие, обжигающие, а я даже не сразу чувствую, как дрожат мои губы. Я стою перед человеком, который только что вслух признался, что счел мою жизнь разменной монетой, и плачу. Не от жалости к себе. От того, что до этого момента, до этой самой секунды, где-то глубоко внутри еще теплилась надежда - глупая, детская, растоптанная тысячу раз и все равно живучая, как сорняк, что однажды он скажет что-то другое. Не «ты портила», не «ты создавала проблемы». Просто хоть раз скажет: «мне было страшно за тебя».

Но сейчас эта глупая надежда исчезает окончательно. Навсегда. Я смахиваю слезы ладонью. Резко, зло, будто вытираю с лица не влагу, а всю свою жизнь до этого дня.

- Любовь, - голос звучит тихо и незнакомо, так спокойно, что даже мне самой жутко. - Я нуждалась только в этом. Чтобы меня любили. Богатство? Я была маленькой, чтобы знать значение этого слова. Статус? У меня был только один статус: «ненормальная дочь, которую нельзя показывать гостям». Шмотки? Ты не знал даже, какой у меня вкус. Ты ничего обо мне не знал. Никогда не интересовался.

Я делаю шаг ближе. Слезы все еще стоят в глазах, но голос не дрожит.