Его пленница

Она смотрит на меня с сомнением, будто хочет сказать: «Не ври», но не говорит. Вместо этого просто кивает и отступает на шаг, давая мне пространство, которого все равно недостаточно.

Я отхожу к бару, хватаюсь за край столешницы так, что костяшки белеют. В груди все сжимается, и этот узел тянет вниз, к тем самым воспоминаниям, которые я столько времени пыталась похоронить.

Это была частная психиатрическая клиника. Не знаю, на каком конце света она находилась, но о ней практически никто не знал. Там держали проблемных детей. Платили каждый месяц миллионами врачам, директору и всему персоналу, думая, что нам там помогают. А на деле они нас пытали. Превращали в еще больших психов.

Каждое утро начиналось одинаково: щелчок, будто шепет дьявола возле уха слово «подъем», лекарства, одна и та же каша с фруктами и компотами, какие-то блядские лекции, которые тощая ботанка в очках читала с такой медленной скоростью, что мозг уже начинал сходить с ума. Хотелось выбить ей зубы, кричать, лишь бы прервать эту дуру.

Но кричать было нельзя. За крик - изоляция. За взгляд не туда - изоляция. За попытку заговорить с соседом по палате - изоляция. За попытку побега - изоляция. За то, что не принял лекарство - изоляция.

Изоляция - это вообще отдельная история. Маленькая комната без окон. Только бетон, один стул, лампа, которая горит, мигая каждую секунду, чтобы свести с ума еще сильнее. И тишина. Такая плотная, что она начинала давить на уши, как вода на глубине. Там ты оставался наедине с собой и с тем, что они успели в тебе сломать.

И среди всего этого был Райан Роудс. Я никогда не видела его. Но слышала о нем постоянно там. Монстр, дьявол, убийца. Как его только не называли. Еще ходил слух, что он напал на врача. Нас убеждали в обратном, но того врача так никто и не видел больше.

Еще говорили, что он не подчиняется сигналам. Что на щелчок не вздрагивает. Что когда к нему подходят санитары, он смотрит так, будто это они у него в гостях, а не наоборот. Говорили, что однажды он еще сломал руку одному из врачей - не в драке, не в ярости, а просто потому, что тот подошел слишком близко. Потом еще пустил поднос с кашей и компотом прямо в лицо поварихе. И после этого его стали держать отдельно.

Поначалу я тоже была такой. Накидывалась на врачей, что хотели мне вколоть какую-то дрянь, огрызалась в ответ, не слушала их и только дерзила. Я тряслась каждую секунду, мечтая прикончить там каждого.

Однажды даже получилось сбежать из этого дурдома. Воспользовалась моментом, когда к ним явилась важная шишка, которую они встречали всей клиникой.

Мне на пути попался полицейский. Но этот идиот был за них и как раз проверял территорию вокруг клиники. Никогда не забуду рожу и ржач этого урода, когда он приволок меня туда обратно.

Они делали все возможное, чтобы мы не смогли оттуда выбраться. Родителям втирали какую-то хрень, что мы не поддаемся лечению, что нужно еще время, чтобы как можно больше заработать на нас. И нас снова бросали там. Никто не слушал, что бы мы ни рассказывали. Никто и не верил психам.

Один раз я выложила им все, что с нами делают, что держат, как роботов, не давая ни глотнуть нормального свежего воздуха на улице, ни уж тем более выйти из этой клиники. Родители побледнели, но потом директор положил ладонь маме на плечо и тихо сказал: «Это ее болезнь. Она умеет манипулировать эмоциями близких. Сейчас у нее обострение, но мы справимся. Дайте нам еще месяц». И они кивали.

Я помню, как смотрела на этот кивок, и внутри меня что-то оборвалось. Не надежда - она уже была мертва. А что-то другое. Что-то, что дало мне силы встать не просто против этой клиники, а против всего этого блядского мира.

Я поняла их схему. Был один нюанс, который они не могли не выполнить. С нами раз в месяц устраивали встречу родители или другие близкие, чтобы проверить, как мы.

Я решила, что если не выберусь оттуда с помощью своей семьи, то никогда не смогу. Вот и начала прятать свои эмоции глубоко внутри. Было сложно. Настолько сложно, что это не описать словами, ведь мой язык и тело всегда действовали раньше мозга.

Как бы ни пыталась, все равно срывалась. Меня бесил там практически каждый второй человек, я не выносила их улыбок, хотела стереть их навсегда, чтобы хоть раз плакали, а не смеялись, хоть раз взрывались от злости, а не выдыхали облегченно. Я ненавидела их всей душой. Но держала монстра внутри себя на цепи.

Я училась быть нормальной. Улыбаться. Отвечать на вопросы родителям. Говорить «да», «нет», «мне здесь помогают». Я смотрела маме в глаза и видела, как она хочет верить, что все хорошо. И я давала ей эту веру. И ей, и отцу.

Я там провела полтора года. И постепенно начала настолько хорошо прятать свои эмоции, что могла закипеть перед врачами и медсестрами, а через пару секунд превратиться в самого милого ангела перед родителями.

Их это бесило, а я ликовала от того, что наконец стерла бесячие улыбки с их лиц. Собственно так я и ушла оттуда. С гордо поднятой головой и улыбкой на глазах у всех.

Остаток смены тянется бесконечно. Я механически разношу заказы, улыбаюсь, извиняюсь, убираю посуду - все это на автопилоте. Мысли крутятся вокруг одного: зачем? Зачем он пришел? Зачем следит? Зачем вообще ему нужна я? И как он оттуда выбрался?

Когда смена наконец заканчивается, я выхожу на улицу, и холодный воздух бьет по лицу, как пощечина. Город шумит, мигает огнями, живет своей жизнью, а я чувствую себя призраком, который случайно застрял между двумя мирами: тем, где меня ломали, и этим, где я пыталась собрать себя заново.

До дома я добираюсь на автомате. В автобусе стараюсь не смотреть в окно, не ловить отражения, не замечать взглядов, не думать о том, что за мной кто-то наблюдает.

Дома все так же. Если сравнить дом, где я жила с родителями и эту конуру, то это как президентский дворец и свалка. Причем в прямом смысле этого слова.

Снова оглядываюсь. Он сейчас видит меня? Достаю телефон, захожу в чат с ним и печатаю:

«Не надоело прятаться?»

Две синие галочки сразу. Значит ждал моего сообщения?

«Нет. Интересно наблюдать за тобой вот так. Сегодня устроишь мне ночное шоу, чтобы я не спал или все же не надеяться и закрыть глазки?»

Вот же извращенец первого сорта.

«А что, недостаточно подрочил вчера?»

«А ты как думаешь?»

Его манера речи, к слову, подозрительно похожа на того придурка. Что, если это один и тот же человек? И это Райан Роудс.

С другими я общаюсь осторожно, с фальшивой вежливостью, которой никогда во мне не было. Но с ним… с ним из меня так и лезет настоящая я. Не сдерживаюсь и пишу ему:

«Думаю, что своего дружка тебе лучше не выпускать из рук, особенно по ночам. А лучше купи искусственную щель, куда будешь его совать, потому что мою тебе не видать, сраный псих»

Отправляю, и пальцы чуть подрагивают не от злости, а от азарта. Думаешь, меня пугают такие фразочки?

Телефон тихо вибрирует.

«Сколько грязных слов в одном сообщении. Хорошим девочкам не пристало так выражаться, Хейзел»