Страница 39 из 132
13
Когда Палмер Оксенвальд сидит верхом на мотоцикле в своём гараже, ровно в четыре тридцать утра, у него звонит смартфон.
Звонившего он не узнаёт, но, учитывая последние два дня, считает нужным ответить. Если это рекламный обзвон, он просто повесит трубку. Но если звонок связан с недавними событиями, лучше послушать.
— Алло?
Знакомый голос сообщает:
— Это доктор Лоуэлл Шрив Литтон.
На мгновение Палмер ошарашен этим возвращением мозгоправа, который два года держал его под замком. Тонкие волоски на шее у него дрожат, словно от статического электричества.
Прежде чем он успевает сказать хоть слово, на линии раздаётся другой голос — голос его отца, сенатора Ривза Шеррингтона:
— Что, чёрт возьми, ты имеешь в виду — его нельзя выпускать? Я плачу тебе по шесть цифр в год, по шесть цифр дважды в год, чтобы ты его вылечил.
— Губернатор, — говорит Литтон, — мальчик по-прежнему глубоко неблагополучен.
Губернатор. Ещё не сенатор. Палмер понимает, что слушает запись, сделанную много лет назад.
— Он убивал каких-нибудь животных с тех пор, как находится здесь? Песчанок, птиц, кроликов, кошек?
— У него не было такой возможности.
— Значит, ответ — нет.
С десяти лет ему доставляло удовольствие мучить и убивать мелких живых существ — сначала гусениц, жуков и мышей, которых он ловил живьём в гуманные ловушки. Год за годом он становился всё более амбициозным, переходя к животным покрупнее и посложнее.
Доктор Литтон говорит:
— В одиннадцать лет Палмер попросил у вас камеру «Полароид». И вы дали её ему, даже не спросив, зачем она ему.
— Не играйте со мной в психиатра, Литтон. Из-за его рисунков мать решила, что у него талант, что камера его вдохновит. Многие художники работают по фотоматериалам.
— Пять лет спустя ваша дочь, Рошель, нашла его тайную коллекцию снимков «Полароид». Животных пытают, животные умирают, животные мертвы. Эти фотографии у меня.
Голос отца, прежде жёсткий, внезапно становится и опасно-острым:
— Не угрожайте мне, Литтон.
— Вы усматриваете угрозу, губернатор. Я её не подразумевал. Я не шантажист. Я упоминаю эти фотографии лишь потому, что раз в четыре-шесть месяцев, чтобы проверить эффективность терапии, которую он получает, я разрешаю Палмеру брать коллекцию на два дня. И, к сожалению, результат всегда один и тот же.
— Результат? Какой результат?
— В уединении своей комнаты, не зная, что его снимают, Палмер раздевается догола и часами одержимо разглядывает фотографии.
— Ты, чёрт возьми, уничтожишь эту плёнку, Литтон!
Доктор упрямо продолжает:
— Во время этих сеансов он постоянно возбуждён. Он презирает тех, кто занимается самоудовлетворением, и никогда не ласкает себя, но одного лишь возбуждения от фотографий ему достаточно, чтобы достичь оргазма.
— Это возмутительно! Если бы я знал, что ваше заведение — дворец извращений, доктор Литтон, я никогда бы не доверил вам своего сына.
Литтон остаётся невозмутим:
— Наши теории и методы были прямо изложены в приёмной анкете, которую подписала ваша жена.
— Тогда она дура, раз подписала.
———
В нескольких сотнях ярдов к югу от домика Оксенвальда, который скрыт за поворотом и не виден отсюда, обочина приозёрной дороги расширяется — места хватает для «Авиатора». Саласар останавливается позади внедорожника и гасит фары. Он будет ждать здесь, пока ему не позвонят из домика.
Безымянный идёт дальше пешком. Не доходя до поворота, он сходит с тротуара и входит в деревья, продвигаясь в лесу под прикрытым лучом фонарика, пока не оказывается в пределах видимости хижины, лежащей ниже по склону. Он выключает свет и осторожно двигается вперёд, к линии деревьев, за которой раскинулась залитая лунным светом поляна.
———
— Тогда она дура, раз подписала.
Палмер согласен. Его мать — дура, но тогда и Отец — тоже.
Доктор Литтон говорит:
— Прошу вас, губернатор, давайте не будем сводить всё к вам и ко мне. Речь о вашем сыне. Когда фотографии не у него, он не проявляет никакой сексуальной активности. Вообще никакой. Целая батарея психологических тестов показывает мальчика, которого не влечёт ни к девочкам, ни к мальчикам.
— Чушь! Он чертовски смазливый парень. Девчонки вокруг него вьются, и ему это нравится!
— Потому что он фантазирует о том, что хочет с ними сделать, — а то, что он хочет сделать, не связано с сексом.
— С меня довольно.
— Ваш сын возбуждается только от насилия и достигает оргазма лишь тогда, когда убивает, — или когда с помощью фотографий заново переживает совершённое убийство. Если его одержимость будет прогрессировать — а она будет, — однажды ему перестанет хватать убийства одних лишь животных.
Окон в гараже нет, но единственная лампа под потолком делает мутным зеркалом боковое стекло арендованной машины, припаркованной рядом с «Кавасаки». Слушая и словно загипнотизированный, Палмер смотрит на своё отражение: дымчатая фигура с размытыми чертами, будто он видит не себя, а прожорливую психику, заключённую в его плоти.
— Мой сын не убийца, — заявляет Отец.
— Пока нет. Но когда начнёт, он будет охотиться и на мужчин, и на женщин — и на старых, и на молодых. Для него смерть — это Эрос.
Несколько щелчков, короткий гул, помехи на линии — возможно, в записи сделана склейка.
Потом Отец говорит ровным, торжественным тоном:
— Пятнадцатилетний мальчик покончил с собой, находясь под вашей опекой, доктор Литтон.
— Да. Девять лет назад. Меня это преследует. Мы приняли все меры предосторожности, но он повесился — самым изобретательным образом.
— Две молодые женщины, лечившиеся в этом учреждении, обвиняли вас и сотрудников в изнасиловании.