Я вернулся. Дилогия

Глава 7 Признание

Видимо эти мысли как-то отразились на моём лице, потому что отец резко изменил и тон, и темп речи, зачастив:

— В общем, не волнуйся. Всё будет хорошо и со временем наладится. Будешь ещё прыгать на Сенной с большого трамплина, о чём ты так мечтал.

Тут его перебила мамуля:

— А больше никаких изменений в организме не заметил или… — мамуля замялась, не зная, что сказать.

А у меня в голове, задавив сумбур предположений о том, в какой мир я попал, сформировалась мысль, что родители мне подкинули классную отмазку для всех моих отклонений, которые будут всплывать в ближайшее время. Клиническая смерть! Это же классно! Не тот почерк. Я перенёс клиническую смерть. Не помню тебя, так я недавно перенёс клиническую смерть. Другие вообще после такого овощами становятся. Я даже на время забыл о том, что, по словам отца, встречался с самим Гарием Напалковым. Это обдумаем позже, а пока погнали выкладывать родителям, раз такой случай подвалил, все свои несоответствия.

— Мамуль, папуль, есть ещё изменения. Я многое не могу вспомнить. Какие-то провалы в памяти. Смотрел нашу школьную фотографию класса в мае прошлого года, и у трёх ребят не смог вспомнить фамилии. Имена помню, а фамилии нет. Не помню, как выглядит учитель по географии. Прозвище «Матрас» помню, а внешность нет. Лизу, Симу, Людочку прекрасно помню, а Матраса нет. Ой! — Я замолчал, сделав вид, что смутился, называя учителей по прозвищам при родителях.

— Это не очень страшно. Во время клинической смерти, из-за отсутствия кислорода отмирают клетки мозга, а с ними пропадает информация. Так что эти провалы со временем заполнишь. А ещё, что изменилось? — стараясь не показать волнения, спокойно проговорил отец.

— Ой, папуль, много чего. Почерк у меня изменился. Если пишу медленно, выводя каждую букву, то, похоже. А если забываюсь и начинаю быстро писать, то почерк становится совсем другим. За четыре дня я прошёл все учебники за шестой класс. У меня такое чувство, что я всё это уже учил. Сны снятся, где я уже взрослый. Вот ты, папуля, спросил, откуда у меня возникла мысль начать исследования, а мне приснилось, что я пишу исследовательскую работу по зданиям Ленинграда, где проживал Пушкин. Или ещё один яркий сон, где я работник Музея артиллерии в том же Ленинграде. Величественное такое здание из красного кирпича в виде подковы. Во дворе пушки, танки, ракетные установки. Напротив Петропавловская крепость на острове, а я её только по телевизору видел. Про этот музей вообще ничего не знал, и даже фото в газете или журнале, или по телевизору ни разу не видел. А тут такой яркий сон в мельчайших подробностях, как я вместе с другими работниками устраиваю экспозицию в рыцарском зале. Мечи, копья, флаги, рыцари в полных латах на конях, которые также в латной защите. И я понимаю, что вот этот всадник в миланском доспехе и у него шлем типа армет, с дополнительной защитой в виде ронделя, бувигера, наплечей, налобника. А второй всадник — манекен одет в готический доспех, который в основном изготавливался на севере Европы с середины XV и до начала XVI века. У этого доспеха сильное гофрирование и рифление, позволяющие увеличить прочность и уменьшить вес лат. Часто использовался вместе со шлемом типа салад, бувигером, стальными перчатками и полуперчатками, — я посмотрел на родителей, которые сидели с ошеломлённым видом, когда я начал легко называть различные части рыцарских доспехов.

Увлекался я этим делом в прошлой жизни. Мечтал поучаствовать в реконструкции. Был у нас в Арзамасе военно-исторический клуб «Черноречье», который занимался восстановлением культуры, быта и военного дела народов эпохи викингов, в частности в период IX-XI веков. И в нём же была группа по Средневековью и рыцарским доспехам. Жалко, что дальше теории у меня дело так и дошло. Сначала не было денег, потом времени.

Улыбнулся мысленно, бросив ещё один взгляд на отца, тот даже рот от удивления приоткрыл, сверкая золотым зубом. А у мамули кроме удивления в глазах начал появляться страх. Кажется, я переборщил с признаниями. Но надо продолжать рассказывать свою легенду.

— И за несколько ночей ещё много других странных снов было. Большинство не помню, но некоторые такие яркие, словно цветные, художественные фильмы. Проснусь, вроде бы помню, заснул по-новому, проснулся, прежний сон забыл, а новый вроде бы помню. Опять заснул и новый сон. И так за ночь несколько раз. И все сны в своём большинстве связаны с Ленинградом, но я же там был совсем маленьким. Откуда эти сны? — я с выражением надежды на лице посмотрел на родителей.

Не хорошо их обманывать, но не рассказывать же правду. В это они точно не поверят. Я бы и сам не поверил. А в психушку я не хочу.

— Люси´, может его врачам показать, через Иосифа договориться? — взволнованный моим рассказом отец посмотрел на мать.

Кто такой Иосиф я помнил из прежней жизни. Шарипов Иосиф Салихович, муж троюродной сестры отца, тоже Людмилы. Ведущий детский врач — хирург и травматолог в ГИТО. Именно он меня лечил, когда обнаружили мою травму позвоночника.

«Нет, мне такого счастья не надо», — подумал я про себя и решил брать инициативу в свои руки.

— Папуля, давай без врачей. Я не хочу быть подопытной свинкой у эскулапов. Лучше будем вместе разбираться с моими странностями после болезни, тем более, ничего страшного, по-моему, не произошло, — начал я, но тут же был перебит мамой.

— Ничего страшного не произошло⁈ А ты свои глаза видел? Они взрослого человека. Даже твои друзья это заметили! Раечка приходила, такого порассказывала! И откуда ты так готовить научился и столько всего знаешь⁈ — маман понесло.

Кажется, у неё начиналась истерика.

— Людмила! — рыкнул отец. — Мишка прав, надо посмотреть, что с ним случилось. Все эти изменения могут иметь научное обоснование.

«Теперь и папаню понесло», — подумал я, окончательно убедившись, что несколько переборщил со своей легендой, вывалив на родителей свои изменения, которые они заметили, или заметили бы позже.

— Гера, я не знаю, что делать. Я боюсь, — мама заплакала.

Ну, всё, мамуля пустила в действие основной свой аргумент. Только вот, чего она хочет добиться своими слезами, я так и не понял. Женская логика — это отдельное понятие, которое не подвластно мужскому разуму.