Страница 40 из 113
— Прикидывал, что вы с ней расстанетесь, через годик-другой, — говорит он с такой убеждённостью, будто и впрямь делал ставку на нас.
Мне становится не по себе. Как будто все эти годы я был под присмотром. Словно кто-то чужой наблюдал за моей личной жизнью. Этот кто-то довольно реален, он в этот самый момент курит рядом со мной..
— Думал, вернёшься сюда и утешишь? — бросаю сквозь зубы.
— Ну, ты ведь утешил, — констатирует он, — Спасибо на том! И за то, что мою дочь вырастил, тоже спасибо.
Меня накрывает! Да так, что в глазах темнота.. Выронив то, что ещё не успел докурить, на асфальт, я бросаюсь к нему. И вцепляюсь! Как там, только что, в обветшалой парадной. Но только сильнее! Прижав к боковине огромного джипа, рычу в обнаглевшее злое лицо:
— Майя моя дочь! Ты понял, ублюдок? Она — моя!
Из машины выходит водитель. Вырастает, как гриб! Метра два высотой, и такой же в плечах. Клон Сильвестра Сталлоне.
— Никита Георгиевич, какие-то проблемы? — произносит спокойно.
Наверное, прежде чем кинуться, ему нужно услышать команду хозяина: «Фас!». Но тот, даже будучи мною прижатым к машине, кивает:
— Нет, Вань, всё нормально.
Однако же, взгляд говорит об обратном. Мол, надавишь сильнее, и я натравлю на тебя своего волкодава.
Я с трудом разжимаю сведённые пальцы. Отступаю на шаг от него. В голове монотонно звучит: «моя дочь, моя дочь, моя дочь». Молоточками бьёт по вискам его фраза: «Спасибо, что вырастил».
Я буквально себя заставляю уйти. Сесть в машину. Оставить снаружи всё то, что сумел пробудить этот хрен. Майя — моя дочь! Ведь отец — тот, кто вырастил.
«Спасибо, что вырастил». Спасибо? Спасибо! Спасибо.. Твою мать! Вот, урод! Сглотнув, я цепляюсь за руль. Не хочу уезжать! А вдруг он дождётся, пока я уеду, а после — поднимется к ней? А вдруг, она ждёт, пока он поднимется? Ждёт его..
Из моей точки вижу машину, могу контролировать вход в Виталинкин подъезд. Не уеду! Останусь стоять до тех пор, пока он здесь стоит. Уж если у них с Богачёвым должно быть свидание, то порадуюсь втайне тому, что испортил им вечер, сумел поломать этот план.
На смартфон прилетает послание. Витка? Хватаю его, ощущаю, как сердце надрывно стучит..
«Антошка», — читаю. Становится стыдно! За всем этим я и забыл. У меня есть Антон. Вот Антона никто не отнимет! Я его никому не отдам.
Вместо тысячи слов вижу фото. Антоха в компании прочих ребят, отчего-то весь грязный, сидит у костра. В руках у него уголёк. Понимаю, что это — картошка, которую он так старательно ел, потому перепачкался. На плечи накинута кофта, футболка вся в саже. Как будто он ею вытирался.
Пишу:
«Молодцом! Только матери эту фотку не шли».
Понимаю, что скажет Виталя. Начнёт возмущаться, что Тоха испортил хорошую вещь.
«Я ей другую пошлю», — пишет сын. И тут же даёт оценить, предвкушая цензуру. На второй фотографии он в труселях, с кремом от солнца и улыбкой во всех тридцать два. Увеличив, я вижу озёрную гладь и песчаную отмель. Где, кроме него и парней, лежат и девчонки в купальниках.
«Как подружек зовут?», — уточняю.
Антоха в ответ присылает мне рожицу:
«Па!».
Я смеюсь. Понимаю, не скажет! Хотя, сам я влюбился впервые, когда был ровесником Тохи. Вот только «впервые», в моём исключительном случае, означало — на всю предстоящую жизнь.