Страница 85 из 110
– Да какие у меня предки! – отмахнулась Делия.
– Вы же откуда-то приехали сюда, – настаивала Сьюзан. – Ваш дед…
– Дедуля-то мой? Жил в одной семье в Виргинии. Говорят, его привезли из-за моря. А папуля мой сбежал на север.
– А вы где родились? – продолжала спрашивать Сьюзан. Как эта африканка сумела избежать прикосновения белых рук к ее первозданной черноте?
– Да прямо тута, в Ню-Ёрке, – весело откликнулась Делия, – тута и живу. Че еще рассказывать-то? Больше и неча. – Она задумалась, что-то припоминая. – Как-то раз выскочила за всамделишного белого ниггера, да тока для меня он оказался чересчур белый. Лупил меня, скотина такая. Уж и не знаю, где он щас, сто лет не видала. Мож, как-нить еще выйду за кого потемнее, тока пока не выходит – ребятня под ногами путается. Шестеро их у меня, самому малому еще и годика нету.
«Ну конечно! Бельгийский мрамор!» – думала Сьюзан, не слушая Делию. Она сидела молча, трепеща от открывшейся ей картины. Эти мощные плавные изгибы, массивные плечи и груди, бедра, подобные горам!..
– Если я заплачу вдвое больше, чем за уборку, – заговорила она, – вы позволите мне вас нарисовать?
– Это как? Просто сидеть, что ль?
– Да, просто сидеть.
– Да ведь я одета хуже некуда, тряпки-то на мне рабочие…
– Одежду всю снимете.
– Это как? Ващще телешом остаться?
– Если не возражаете, – подтвердила Сьюзан.
Делия встала, замотав головой.
– Ну нет, я в жисть свою нагишом перед леди не стояла! – Поразмыслив, она спросила жалобно: – Хоть исподнее можно не снимать?
– Да, конечно, – ответила Сьюзан.
– А дверь запрете?
Сьюзан повернула ключ в замке.
– Вот так еще куда ни шло, – со вздохом сказала Делия. – Деньги-то мне лишними не будут, это точно! Только вы, дамочка, отвернитесь.
Сьюзан отвернула голову.
– Ну и видок у меня, неча сказать! – проговорила Делия у нее за спиной.
Она сидела на глыбе паросского мрамора, сложив руки на огромных голых черных коленях, ссутулившись и повесив голову.
– Как дура сижу, – пробормотала она.
Сьюзан ее не слышала. Она торопливо зарисовывала Делию на больших листах бумаги, которые вчера развесила по мастерской. Сперва карандашами, потом отбросила карандаши и схватила мягкий черный уголь. Делия смотрела во все глаза.
– Неужто я по правде такая? – горестно спросила она. – Ох и разожралась!
– Вы прекрасны! – прошептала Сьюзан. – Прекрасны… прекрасны… – Она задыхалась от волнения. Скорее, скорее изучить ее тело и приниматься за работу!.. Но рисовала Сьюзан несколько часов.
– Че-то в животе урчит, – послышался, словно издалека, голос Делии. – Час-то обеденный.
Сьюзан взглянула на часы. Время давно перевалило за полдень.
– Ох, простите меня! – воскликнула она. Взяла сумочку, достала оттуда наличные. – Вот, – сказала она, – одевайтесь и идите хорошенько пообедайте!
– А убираться-то мне прийти, мэм?
– Да, – ответила Сьюзан. – Завтра. К завтрашнему дню здесь на полу будет очень много мусора!
Оставшись одна, она долго смотрела на рисунки. Потом сняла их со стен, один за другим, и порвала в клочки. Ее жадные до работы руки уже выучили все изгибы этого потрясающего черного тела. Рисунки не нужны: на них всего лишь Делия – а она видит нечто большее. Сьюзан начнет работать прямо в мраморе, нащупывая в нем не только Делию, но сам дух черного рабства – мощную черную женщину, которая, привезенная из Африки, чтобы служить белым господам, сумела впрыснуть в их вены каплю своей черной крови.
В тот самый день Сьюзан начала работу над статуей, которой предстояло прославиться на весь мир, – исполинской черной статуей негритянки, что сидит, расставив ноги, поддерживая руками полные, набухшие груди. С первым ударом молотка по резцу пришло и название: «Черная американка».
…Сьюзан нетерпеливо подняла взгляд. Ничего не разглядишь. Близилась ночь. В комнате уже совсем стемнело; мрак скрыл каменное тело, что было темнее самой тьмы. Сьюзан больше не видела очертаний мрамора – лишь различала их на ощупь. Если бы ночь не прервала ее работу! На миг Сьюзан замерла в сумерках, впивая в себя видение, ощущение этого существа, которое теперь стало ее собственным. Затем сняла халат, надела пальто и шляпу и, словно в тумане, отправилась по улице домой. Плечи у нее ныли, но сердце пело легко и радостно. И эта странная тайная легкость – легкость призвания – была слаще всего на свете. Даже слаще любви.
* * *
Странное дело, думала Сьюзан. Работать на глазах у Блейка или под затуманенным взглядом старого мистера Киннерда для нее невозможно, однако она совсем не возражает, когда посмотреть на ее работу приходят другие. Однажды утром к ней в окно заглянули мальчишки; подойдя ближе, она обнаружила, что они взобрались по узкому карнизу и теперь висят на окне, цепляясь за раму.
– Заходите, если хотите! – позвала она.
Мальчишки гурьбой вошли в мастерскую, шумно сопя, толкаясь и заглядывая друг другу через плечо.
– Я буду работать, а вы можете посмотреть, – сказала Сьюзан.
Мальчишки выстроились у нее за спиной и смотрели. Сьюзан уже освободила из камня голову негритянки; теперь вслед за головой потихоньку обозначались массивные плечи.
– Ух ты, – послышался за спиной сиплый шепот, – черномазая!
– Это на могилу, – сказал другой голос. – Я как-то раз был на кладбище, там целая куча таких каменных ангелов!
– Черномазых ангелов не бывает! – прошипел третий. – Ангелы все белые. Я их видел на представлении в «Радио-сити» под Рождество.
Еще некоторое время слышалось только сопение.
– Ладно, пошли, – прошептал еще кто-то, – тут больше ничего не будет.
Увидев все, что хотели, мальчишки ушли, а Сьюзан с удивлением заметила, что они вовсе ей не мешали. Их взгляды, такие живые и некритичные, не смущали ее и не обескураживали. Даже захотелось запеть вполголоса: «О, это сияние славы моей…» Старинная радость от своего дела росла и крепла, распространялась на все уголки ее существа: так влага летнего ливня проникает до самых потаенных корней жаждущего дерева. Сьюзан не понимала этого чувства, но о нем и не спрашивала. Достаточно и того, что оно есть. Она больше не сомневалась в себе.
* * *
Она охотно поделилась бы своей радостью с Блейком. Когда двое любят друг друга, разве не разделяют все – и прежде всего радость? Но Блейк в эти дни ходил мрачнее тучи: директор известного музея раскритиковал его первую выставку.