Божена

И, когда он пытался расположить ее к себе, поднимая интересные темы, призванные обогатить и разнообразить ум молодой девушки новыми идеями, то именно это обычно у него и получалось хуже всего. Регула испытывала настоящую ненависть ко всем знаниям, которыми сама не обладала, и во время дискуссий с профессором имела обыкновение кривить губы, бросать рассеянные взгляды и почти сквозь зубы говорить: «Почему бы и нет?», что всегда ужасно смущало его. Иной раз Бауэр вел себя крайне шумно и недисциплинированно. Розочка не могла не удивиться тому, что ее тетя, казалось, совсем его не боялась, а спокойно слушала его яростные споры, и даже с довольной улыбкой. «Успокойтесь, успокойтесь, мой дорогой!» – говорила она. Она называла его «мой дорогой». Розочка могла в этом поклясться.

Профессор вставал, шёл через комнату, подходил к Регуле, скрестив руки и говорил: «Я Вам так же безразличен, как собака, бегущая по площади… У вас нет сердца, фройляйн!»

Регула бросала взгляд на ребёнка, играющего в углу комнаты, и с предостережением отвечала: «Вы не знаете, о чём говорите!»

«Разве?..Разве я Вам не безразличен?…

Ответьте мне!» – воскликнул однажды бедный профессор, умоляюще и угрожающе одновременно.

«Вы можете стать мне безразличны, если будете продолжать в том же духе, друг мой», – мурлыкала Регель, целомудренно опустив глаза. «Разве это не будет печально?… Дружба так прекрасна – вспомните Жана Поля… Я не хочу вас потерять…»

«Фройляйн! – о, фройляйн!» – всё, что он смог выдавить из себя в буре эмоций. Регула выпрямилась, пробормотала что-то о высокомерии и тирании, что ей пришлось запретить… и сделала прощальный жест рукой.

«О!» – простонал Людвиг, совсем как Отелло: «О! – О! – » и выбежал за дверь. Розочка, испугавшись, спряталась за одним из кресел с высокими спинками и ожидала, что тётя тоже попытается сбежать в безопасное место. Она уже освобождала ей место рядом: «Иди сюда!» – прошептала она, боясь, что разъяренный профессор может вернуться. Но для девочки сегодня был день сюрпризов. Вместо того чтобы выглядеть обеспокоенной, тётя смотрела на уходящую девочку торжествующим взглядом и даже попыталась напеть какую-нибудь мелодию; но у неё не получилось, потому что у неё не было ни слуха, ни голоса, вернее, и то, и другое было неисправно и непослушно, и всякий раз, когда она хотела спеть: «Дубрава ревёт, облака плывут», она всегда спотыкалась на мелодии: «Роберт – Роберт, мой любимый!»

Примерно в то же время Мансюэ увидел, как из комнаты Божены вышел добрый Шиммелрайтер с совершенно растерянным лицом. Проходя мимо, он снял с шеи новый черный галстук и надел вместо него темно-серый в зеленую клетку. Когда он уже собирался пройти мимо Веберлейна, он сделал максимально широкий обходной путь, пытаясь его обойти. Но это было бесполезно. Его друг решительно направился к нему, доверительно взял его за руку и спросил: «Ну, теперь ты знаешь? Она, конечно, сказала нет?» Шиммельрайтер все еще оглядывался по сторонам, его взгляд был неподвижным и стеклянным, как у испуганного человека. На его круглом лице читались безграничное изумление и полное отчаяние.

Внезапно он остановился, взял Мансюэ за обе руки и, наклонившись к низкорослому мужчине, прошептал: «Она сказала, … она сказала „нет“ – только представь себе!» А затем отпустил руки Мансюэ и начал бешено сжимать кулаки. Старик сказал ему: «Успокойся. Знаешь, что? Не переживай из-за этого».

Отвергнутый жених должен был признать, что ему нелегко было бы поступить мудрее. Но, конечно, кто может сразу же сделать самое мудрое? К тому же, это еще не конец. Худшее еще впереди! Сплетни.

«Все узнают!» – сокрушался Шиммельрайтер.

«Что ты?!» – возразил Мансюэ. «Божена не сплетничает, и никто, кроме нее, об этом не знает».

Секретарь признался, что молодая фройляйн в курсе; он добросовестно сообщил ей, что подумывает «изменить свой образ жизни». Конечно, не сказав ей, кого он выбрал.

«Тогда всё отлично!» – сказал Веберляйн, – тогда иди и посватайся к другой». Это заявление, каким бы жестоким оно ни казалось, не вызвало у Шиммельрайтера никакого возмущения; напротив, он посчитал его достойным внимания, но вскоре вернулся к катастрофе, которая теперь наполняла всю его душу.

«Но Божена!… Ты понимаешь, Божена?! Ты понимаешь, что она меня отвергла? Ей бы действительно повезло, если бы я был с ней. Я так наглядно ей все объяснил! – Все было бесполезно. Она утверждает, что никогда не выйдет замуж. Я все спрашивал: почему? Почему? Неужели она влюбилась в того, кого не может иметь? – Неужели она действительно стремится к таким высотам?»

«Нет! Нет!» – говорит она.

«Тогда что тебя сдерживает?» спросил я. А она отвечает: «Непреодолимое препятствие»».

«Оно всегда будет существовать?»

«Всегда».

«Этого нельзя изменить?»

«Нельзя. Все останется так, как есть, господин секретарь».

«И мне следовало бы оставить все как есть. Но в меня сам дьявол вселился, так что я не смог молчать, и спросил: «Если бы не это непреодолимое препятствие, ты бы тогда вышла за меня? – Веришь или нет?

Она отвечает мне: «Если тебе непременно нужно знать: даже тогда нет».

«Да, даже тогда нет», – сказала она. —

«И теперь я хочу знать, она хороший человек, не любит никого обижать – почему она просто не промолчала – почему она не дала уклончивого ответа?»

«Любой другой бы так сделал – но не она.

Она говорит только правду, всю правду. Она верна себе как день» – ответил Мансюэ.