Божена

Больной долго и пристально смотрел на ребёнка, с любовью. Он был мал для своего возраста и обладал такими совершенными пропорциями, что каждое движение его тела ласкало глаз. Здоровье расцветало на его нежных, румяных щеках, а полнота жизни сияла в глазах, которыми он с удивлением, сквозь смех и слезы, смотрел на незнакомое окружение. Наконец, старик отвёл взгляд от ребёнка и устремил его на свою жену, взгляд был полон невыразимой благодарности. И Наннетта задрожала до глубины души, когда этот уже почти погасший взгляд встретился с её взглядом, и когда умирающий мужчина сказал ей: «Это счастье – я благодарю тебя за него. Будь благословенна за него».

Тень скользнула по его лицу: «Сирота!..» – выдохнул он, и тяжелая слеза скатилась по щеке. Внезапно он очнулся; в нем зажглась искра прежней силы, он поднял голову и повернул ее к Регуле… Его рука, которая так долго оставалась неподвижной, указала на ребенка. «Твой священнейший долг!» – властно крикнул он своей бледной дочери… «Ты меня понимаешь?!..» С этими словами он откинулся назад. Его грудь снова поднялась – и его страдания закончились.

Почтовый фургон, доставивший Мансюэ обратно в Вайнберг, проехал через ворота в тот самый момент, когда парадная процессия, сопровождавшая Хайсенштайна к месту его последнего упокоения, направилась к кладбищу. Когда Веберляйн вошел в старый дом, оттуда уже вынесли тело его покойного господина. Приказчик воспринял эту новость с ужасом. Он опоздал! Он не успел пожать старику руку и спросить: «Что случилось с вашей внучкой?» В бешеной спешке Мансюэ побежал на кладбище. Церковная церемония еще не закончилась, когда он прибыл туда; он прорвался сквозь собравшуюся толпу и направился к тому месту, откуда увидел мерцающие огни и голубоватые клубы ладана, поднимающиеся в чистый зимний воздух. Могила над его господином еще не была «закрыта». Рядом с молящимся священником, опираясь на руку графа Рональда, стояла Наннетта, с измученным лицом и едва держалась на ногах. Рядом с ней была Регула, спокойная, напряженная, с плотно сжатыми суровыми губами. А позади неё, возвышаясь высоко над ней: – Кто?!… О, Боже, милосердный: – Кто?! Это великая, это… была прекрасная Божена. Рядом с ней, прижавшись к её руке, стояло маленькое, милое создание – Мансюэ пришлось собрать все силы, чтобы не выкрикнуть вслух трогательное имя. Маленькая Роза! – воскликнул он про себя с тоскливым ликованием. Во время завершения скорбной церемонии он ни разу не взглянул на ребёнка, а когда всё закончилось и присутствующие знакомые окружили Наннетту и Регулу, чтобы выразить соболезнования, он подошёл к Божене, возле которой остался только Шиммелрайтер. Она поприветствовала его серьёзным кивком, а он, чьё сердце, тем не менее, было достаточно мягким, чтобы растаять, встал перед ней, напряжённый и угловатый, как светлячок, и, долго глядя на свою возлюбленную, сказал: «Вы сильно изменились».

«Я поседела», – ответила Божена, вытаскивая из укрытия маленькую Розочку, полностью запутанную в складки ее юбки, и поднимая ее на руки.

«Не совсем поседела, скорее, это как перец и соль», – сказал Мансюэ, и когда Божена заверила его, что он, наоборот, выглядит так же, как и семь лет назад, он равнодушно произнес: «Говорят».

Шиммельрайтер часто рассказывал позже, что Мансюэ показался ему тогда очень возбужденным. В нем можно было увидеть трудную борьбу между болью и радостью, и в то же время стремление не раскрывать больше, чем он считал совместимым со своим мужским достоинством. «Но я», – продолжила Божена после паузы, – по-прежнему бодра, как и прежде, и прошу Вас, передайте этой женщине, что то, что для нее делают две другие служанки, я делаю одна, и я также присмотрю за ребенком; пока я здесь, у нее не будет хлопот. Прошу вас, господин Мансюэ, замолвите за меня словечко, чтобы мне разрешили остаться вместе с ребенком здесь».

«Это излишне,» ответил приказчик, «она с удовольствием Вас примет. Она свою выгоду знает».

Медленно шли они позади толпы, которая расходилась во все стороны, пока все не покинули кладбище. Мансюэ постоянно поглядывал на ребенка, который, прижавшись головой к шее Божены, моргал ему с озорством, свойственным только шестилетней девочке. «Вы будете еще долго нести ребенка вот так?» – спросил приказчик и, повернувшись к Розе, ворчливо добавил: «Вы знаете, что это позор – сидеть на руках в таком возрасте?»

«Снега много, – извинилась Божена, – а она не тяжелее куклы».

«Возможно», – ответил Мансюэ. «Во что Вы с ней ввязались?»

«Она маленькая, это правда», – сказала Божена.

«И немая к тому же», – добавил Мансюэ. После этого девочка разразилась громким смехом и закричала изо всех сил: «Я не немая! – и я могу ходить… И я хочу ходить прямо сейчас, Божена. Возьми на руки этого непослушного человечка, чтобы он снова стал хорошим».

Божена была очень встревожена этим неуместным замечанием своей воспитанницы и велела ей замолчать. Но Мансюэ она сказала: «Надеюсь, ты не будешь злиться на глупого ребенка».

На что он величественно ответил: «Не позволяйте ей смеяться над Вами». Шиммельрайтер, однако, поцеловал руку маленькой девочки, свисавшую с плеча Божены, словно очарованный. Группа молча добралась до дома. Перед воротами Божена поставила свою легкую ношу; она остановилась, скрестила руки и некоторое время молча смотрела на дом.

«Кто здесь теперь живет?» – наконец спросила она, преодолев первоначальное колебание.

«Очень многие, – ответил Мансюэ, – у нас в Вайнберге нехватка жилья. Окружной администратор, граф, уехал в 1948 году. А наш знакомый, его охотник… – Мансюэ повернул голову и так пристально уставился на один из каменных столбов ворот, словно там происходило что-то неслыханное, – он женился на горничной графини и получил охотничьи угодья неподалеку…» – «Неподалеку?» – повторила Божена. «Но он давно уехал, говорят, ему там не повезло, – продолжил Мансюэ. «Поэтому граф отправил его в одно из больших владений, которые у него в Богемии. Бернхард живет там под надзором главного лесничего, который не терпит никаких шуток… по крайней мере, так говорят. По крайней мере! Я знаю все это только по слухам…»

«Значит, в Богемии», – пробормотала Божена себе под нос.