Божена

5

Пока Божена боролась с тяжелыми душевными страданиями, ее протеже также поразил перст судьбы. Роза, будучи одновременно счастливее и несчастнее своей верной защитницы, внушила ей склонность, которую даже не скрывала, которую охотно демонстрировала, но которую почти невозможно было осуществить: мира в желанном браке.

В течение нескольких месяцев в окрестностях Вайнберга квартировал уланский полк, и его самый красивый лейтенант выбрал самую большую, довольно посредственно вымощенную площадь города самым подходящим местом для обучения своих лошадей. Он приезжал каждый день для тренировок верхом на разных лошадях: один день – на черноголовой лошади, а на следующий – на темной гнедой; он объезжал каменный фонтан охотничьим галопом, испанской походкой, короткой рысью и длинной рысью. Он мог скакать, отдавая честь, словно казак, или же торжественно и медленно скакать, как Сид*, под балконом Химены* мимо старого дома. А Роза стояла у окна, полная восхищения, улыбаясь ему. С того самого момента, как она впервые увидела его, для неё началась новая жизнь.

Странно, действительно странно то, что с ней тогда случилось. Никто, подумала она, никогда не терял своего сердца так быстро, так внезапно и безвозвратно… нет! не отдавал его так охотно, и с таким ощущением блаженства.

Под звуки музыки и развевающиеся вымпелы полк проезжал через город, направляясь к новому месту дислокации. Роза, привлеченная к окну звуками бравурной музыки, наслаждалась красочным зрелищем с балкона; взвод за взводом проходили мимо ее дома, и взгляды уланов с удовольствием обращались к девушке, которая с ликованием смотрела на покрытых пылью всадников, словно они дефилировали мимо в ее честь и для ее развлечения. Наконец, молодой лейтенант небрежно подъехал, с ослабленными поводьями, погруженный в свои мысли. Теперь его внимание, казалось, привлек старый дом. Словно обветренный аристократ среди лохматых выскочек, он выделялся своей слегка осыпающейся штукатуркой, массивными контрфорсами и глубокими арочными окнами рядом со своими блестящими, безликими соседями. Офицер поднял взгляд на серую каменную кладку, словно удивленный ее старинной красотой. Словно пробудив в нем тоскливое воспоминание, он смотрел на нее с серьезным, даже печальным, но почти любящим взглядом. И вот его взгляд встретился со взглядом Розы в окне, этой прекрасной, непокорной Розы, такой красивой, такой свежей в своей мрачной рамке. Глаза молодых встретились с невинным удивлением и самозабвенным восторгом. И произошло старое, вечно новое чудо; в двух душах, еще не затронутых болью и счастьем, пробудилась тоска, и с трепетом возникло предчувствие всех радостей и всех горестей, которые им суждено было перенести, предчувствие великой тайны жизни, слияния собственного существа с другим существом. Невольно молодой человек придержал лошадь и замер, высоко подняв голову, с выражением блаженного восхищения на лице. Ему на плечо легла рука, выведя его из задумчивости и голос окликнул его: «Ты уснул, Фейзе?» Он сильно покраснел и снова двинулся с места. Однако его товарищ проследил за взглядом друга; он улыбнулся и сделал жест, как бы говоря: «Да, теперь я тебя понимаю!»

Роза, встревоженная и сконфуженная, поспешно отошла от окна, чувствуя себя грешницей, пойманной с поличным. Как же это было неловко! И все же – она ни за что не променяла бы этот миг ни на один из самых счастливых часов, которые ей довелось пережить прежде. Эта инфантильная парочка влетела в свою первую любовь, как птенцы в огонь. В те времена у австрийского офицера было предостаточно времени для личных дел. Даже если, как Фейзе, он каждый день проезжал три мили, чтобы увидеть тень своей возлюбленной на стене или мерцание ее ночника в окне, это никак не мешало ему четко выполнять его служебные обязанности.

Позже лейтенанта перевели в деревню поближе к городу, и тогда начались эти «показательные парады» на площади, которые очень радовали Розу и злили господина Хайсенштайна. Фрау Наннетта не обращала на это никакого внимания. То, чему можно было научиться, только глядя в окно, она считала уместным игнорировать. Она проповедовала не одними словами, а примером. Она воздерживалась от того, от чего должна была воздерживаться Регула. Да, воздерживаться! Разве кто-нибудь когда-нибудь слышал о хорошо воспитанной девушке, которая бы все время смотрела в окно? Если бы это было так, то фрау Наннетта должна была бы устыдиться и признаться в своей несостоятельности. Ибо поистине, до ее сведения никогда ничего подобного не доходило.

Конные тренировки лейтенанта нашли молчаливого, но пылкого поклонника в лице Мансюэ Веберляйна. Из своей каморки, где он сидел, словно лягушка в барометре, приказчик с глубочайшим сочувствием следил за попытками улана привлечь внимание девушки «Утешение взора». Он был настолько ярым сторонником армии, что желал удачи любому начинанию, будь то инициатива всего класса или отдельного человека.

Как получилось, что в душе Веберляйна развились воинственные наклонности, остается необъяснимым. Он происходил из миролюбивой семьи. Его предки служили приказчиками в компании «Хайсенштайн» с момента её основания, а отец воспитывал его в страхе Божьем и чувстве военного долга. И всё же! Когда ему исполнилось восемнадцать лет, и он едва вырос выше метра, но уже значительно похудел, в город приехали вербовщики из Венгрии. Мансюэ сбежал из дома отца, чтоб завербоваться в армию.

Над ним посмеялись и отправили домой. Но с того дня в семье его считали крутым парнем, и он почувствовал определенное родство с армией. В свободные минуты он говорил окружающим: «Видите ли, если бы я служил, я бы сейчас был капитаном, а если бы меня повысили, то даже майором».

Он знал военную иерархию наизусть и продвигался по службе вместе со своими воображаемыми товарищами. Когда мимо дома проезжал красивый лейтенант Фейзе, Мансюэ неизменно шептал: «Видите ли, он был бы моим подчиненным, если бы я служил уланом во втором полку».